1
Итак, план был выработан, функции участников намечены. Наступала ночь на 14 декабря 1825 года. Нужно признать, что в эту ночь каждый участник восстания сравнительно ясно представлял себе, что именно он должен делать завтра. Это завтра неотвратимо приближалось с каждой минутой, тая в себе решающие испытания для замыслов дворянских революционеров, вводя в действие огромный круг не учтенных ими сил и непредвиденных обстоятельств.
Необходимо со всей тщательностью восстановить действительный ход событий первого русского революционного восстания, открывшего собой эру революционной борьбы в истории нашей родины. «В 1825 году Россия впервые видела революционное движение против царизма»1 — писал Ленин. Впервые в истории революционной борьбы в России делалась попытка открыто, на площади, перед лицом народа, с оружием в руках вступить в борьбу с самодержавием и крепостничеством.
Александр I. Литография О. Кипренского
с бюста Б. Торвальдсена.
Восстановление действительного хода событий в их хронологической последовательности и причинной взаимосвязи необходимо для общего анализа и оценки восстания. Это восстановление сопряжено с большими трудностями. Следственный комитет никогда не задавался целью полностью восстановить во всех деталях ход событий дня 14 декабря и выяснить их точную последовательность: царское следствие не имело в этом нужды. Комитет десятки раз возвращался в своих вопросах к этому дню, но всегда преследовал при этом лишь цель уяснения вины того или иного участника событий, более всего интересуясь замыслом цареубийства и «возбуждением мятежа» в войсках. Следствие интересовалось вопросом, предполагалось ли убить царя, арестовать царскую семью, захватить Зимний дворец; оно доискивалось, кто брал на себя инициативу в отказе от присяги, кто вел агитацию среди солдат, кто вывел на площадь такой-то восставший полк, кто убил Милорадовича, кто ранил свитского офицера. Но общая картина последовательно развивавшихся событий дня не интересовала следствие. Между тем с разрешения именно этой задачи должен начать историк восстания, желающий проанализировать события. В силу необходимости он должен черпать свои данные более всего из того же следственного материала.
Воспоминания, написанные через много лет после восстания, хотя и возрождают иногда те или иные чрезвычайно ценные детали, но в восстановлении целой картины весьма часто ненадежны: долгие годы заточения многое стерли в памяти, последовательность событий перепуталась, рассказы товарищей стали восприниматься авторами воспоминаний как собственные впечатления, предположения о тех или иных действиях — как реальные действия. Порядок событий нередко смещался, подчиняясь той или иной предвзятой концепции; кроме того, условия написания мемуаров, как правило, исключали возможность широкой проверки и сопоставлений. Правда, в воспоминаниях открывалось в некоторой мере то, что скрывалось на следствии, но лишь в очень малой мере: царская цензура Николая I, Александра II, Александра III ставила декабристам — авторам воспоминаний — в общем те же самые преграды, что и следствие; именно то, что скрывалось декабристами на следствии, оставалось преступным и в последующие царствования..
Отсюда большие трудности в восстановлении общей картины событий, еще увеличивающиеся тем обстоятельством, что никто из участников не мог дать сведений обо всем многостороннем и сложном потоке событий: восставшие полки поднимались в разных казармах, двигались к Сенатской площади в разное время и из разных мест; свидетель, наблюдавший события у одного фаса каре, не мог видеть то, что совершалось у противоположного фаса; события в правительственном лагере не могли точно наблюдаться в стане «мятежников», а свидетель с правительственной стороны зачастую совсем не знал того, что происходило внутри или около «мятежного каре».
В этих условиях всегда необходимо, констатировав те или иные бесспорные действия, события, намерения, уяснить себе их взаимосвязь, сцепление событий, найти их внутреннюю логику, причинную зависимость друг от друга — тогда выясняется общая картина. Иногда эта последовательность проявляется чрезвычайно легко в силу простых логических соображений: бесспорно, что Якубович должен был сначала согласиться вести на восстание гвардейский морской экипаж, чтобы затем отказаться это сделать; если матросы-гвардейцы приходят на площадь, не зная об убийстве Милорадовича, то, стало быть, они не были его очевидцами и оно совершилось ранее их прихода, и т. д. При сопоставлении друг с другом события довольно отчетливо располагаются в общий взаимообусловленный поток. При этой работе чрезвычайно помогает учет предварительных намерений декабристов, выработанного ими плана восстания. Только сопоставляя замысел декабристов с реальным ходом событий на площади, можно установить действительную картину восстания.
Многочисленные описания этого знаменитого дня, как правило, не учитывали плана действий и чаще всего даже не ставили о нем вопроса, пропускали его. Такой подход к изложению неизбежно влек за собой неясности в главном — в уяснении смысла восстания. Восстановленные факты или не складывались в целое и рассыпались, или слагались в непонятную картину «стоячего» и совершенно бессмысленного не столько восстания, сколько «стояния». Картина этого «стояния» постоянно делалась в реакционной историографии мишенью для невежественных насмешек или классово враждебных издевательств.
Между тем ясно, что в основу осмысленного описания событий должно лечь представление о замысле восстания, его столкновении с действительностью и его крушении.
2
Никто из организаторов восстания не ложился спать в ночь на 14 декабря. В то время как Александр Бестужев и Якубович ездили в гвардейский морской экипаж и, как уже говорилось выше, сговаривались о завтрашнем выступлении, Рылеев той же ночью ездил в Финляндский полк, еще надеясь, очевидно, переубедить Моллера и организовать выступление финляндцев. Перед отъездом Рылеев, как уже указывалось выше, договорился с Каховским об убийстве Николая I («открой нам путь»). Вывод матросов-гвардейцев на Дворцовую площадь для захвата Зимнего дворца представлялся вполне обеспеченным: это дело не только взял на себя Якубович, но он уже успел той же ночью договориться об этом с офицерами гвардейского морского экипажа, и Рылеев знал о договоренности. Михаил Пущин дал слово присоединить к восставшему Измайловскому полку свой конно-пионерный эскадрон. На вечернем совещании 13 декабря его брат, Иван Пущин, ручался, что Михаил будет действовать. Казалось, все было предусмотрено. Приехавший в полночь к брату Александру мичман Петр Бестужев остался ночевать и, проснувшись, видел, как брат заряжал пистолеты. Один из пистолетов Александр Бестужев дал Михаилу «в случае надобности, чтоб себя застрелить». Михаил Бестужев спрятал пистолет в рукав шинели. Но это вовсе не значило, что декабристы не рассчитывали на успех и якобы шли «на верную гибель» — мотив, пущенный в широкий оборот А. И. Герценом. Нет, в ночь на 14 декабря задуманное и обдуманное восстание представлялось и могущим победить2.
Дом Русско-Американской компании
с литографии И. Шарлеманя, 1850-е.
Наступал день 14 декабря 1825 года. Рано утром, еще затемно (по-видимому, не позже пяти часов утра), к Рылееву приезжал начальник штаба предстоящего восстания Оболенский и, «условившись в действиях дальнейших», отправился к себе, явился к своему начальнику командующему гвардейской пехотой генерал-адъютанту Бистрому, договорился с ним «по обязанностям службы» и, «по отъезде... генерала», в седьмом часу утра, выехал в объезд казарм.
Последуем сначала за ним. Назначенный диктатором Трубецким начальником штаба, Оболенский раньше всех, еще в полной темноте, двинулся верхом в объезд тех пунктов, где решалась судьба вывода восставших войс на площадь. Действительно, можно признать, что он действовал «по обязанностям службы», как он и пишет в своих воспоминаниях. В седьмом часу утра в полной темноте, еще до присяги, он сначала по Фонтанке подъехал к Измайловским казармам, осведомился о положении у измайловцев и заехал к Михаилу Пущину в конно-пионерный дивизион (оказалось, что Михаила Пущина уже нет дома). Всюду Оболенский осведомлялся о присяге и входил таким образом в курс положения в полках. Будучи с апреля 1825 г. старшим адъютантом в дежурстве пехоты гвардейского корпуса, он имел легкий доступ в гвардейские казармы. Вернувшись на квартиру к своему шефу генерал-адъютанту Бистрому, Оболенский, не застав его, узнал от его брата о начавшихся осложнениях с присягой и поспешил затем верхом к казармам гвардейского морского экипажа, потом Измайловского (вторично), Семеновского, Егерского и Московского гвардейских полков, всюду «брав сведения, учинена ли присяга или нет». «Измучив лошадь», он сел на извозчика и поехал в те казармы Преображенского полка, которые были расположены у Таврического сада; тут он узнал от махального, что присяга совершена четверть часа назад. После этого Оболенский направился в казармы конной артиллерии, откуда вновь в казармы Московского полка. Был уже одиннадцатый час утра. В этот (третий) свой приезд в Московские казармы Оболенский узнал, что Московский полк отказался от присяги и вышел на Сенатскую площадь. Оболенский тотчас отправился вслед за восставшим полком, нашел его на Сенатской площади выстроившимся в каре и, «дав слово, взошел в оной». Он, очевидно, чувствовал высокую торжественность минуты и сопроводил свое присоединение к каре вновь повторенной клятвой («дав слово...»)3.
Таковы были действия начальника штаба восстания — декабриста Оболенского. Если вспомнить, что руководители восстания рассчитывали именно на Московский, Измайловский и Егерский полки, гвардейский морской экипаж, конно-пионерный эскадрон, отчасти на гвардейскую конную артиллерию, а также на Финляндский и лейб-гренадерский полки, то надо признать, что Оболенский в сущности троекратно объехал те казармы из числа именно перечисленных полков, которые были расположены по эту сторону Невы. Он держал себя, таким образом, полностью в курсе событий, непрерывно обновляя свои сведения о ходе присяги и степени готовности войск к выходу на площадь. Он примкнул к первому восставшему полку. Надо признать, что Оболенский был весьма активен и действовал, как должно было действовать начальнику штаба. Он не посетил лишь казарм Финляндского и лейб-гренадерского полков, расположенных по ту сторону Невы, в значительном отдалении от основного скопления казарм «вдоль Фонтанки-реки», но он и так загнал лошадь и вынужден был переменить способ передвижения. Казармы же Семеновского полка, на который декабристы не рассчитывали, были расположены рядом с казармами Егерского полка, и миновать их при объезде было невозможно, да, собственно, осведомиться о положении в полку, соседнем с тем полком, на который рассчитывали, было необходимо. Посещение Оболенским казарм Преображенского полка, очевидно, объясняется их ближайшим соседством с казармами конной артиллерии, а также и тем, что некоторые на-дежды возлагались декабристами и на этот полк, о чем свидетельствовал Михаил Бестужев в своих воспоминаниях4.
Вернемся к последним предрассветным часам в квартире Рылеева, откуда только что выехал Оболенский. Что происходило там, в революционном штабе восстания, между шестью и девятью часами утра, когда Оболенский совершал первый и второй туры своего объезда казарм, собирая сведения об общем ходе присяги?
Именно в эти ранние часы на квартире Рылеева-Бестужева произошло первое трагическое осложнение с выполнением замысла. План, который, казалось, был столь детально обдуман, стал надламываться уже в исходе ночи на 14 декабря, когда полки еще не выходили из казарм. Якубович, вернувшись к себе домой в ночь на 14 декабря после свидания с офицерами гвардейского экипажа, почувствовал, как сам свидетельствует, с трех часов ночи жестокие сомнения и терзания. Его тревожило, по собственному признанию, то, что «без крови не обойдется». Очевидно, это выражение надо читать: «без царской крови», ибо едва ли храброго кавказца пугало пролитие крови вообще.
В шесть часов утра Якубович поехал к Бестужеву, жившему в одном доме с Рылеевым, и в присутствии Каховского «отказался от сего поручения», тем самым, конечно, грубо нарушив и свое слово и принятый план. Это была первая измена слову, вторгшаяся в исполнение плана восстания. Теперь становятся понятными с горьким отчаянием произнесенные после восстания слова Рылеева, который поручил декабристу Оржицкому спешно ехать на юг и передать южным декабристам, что «Трубецкой и Якубович изменили»5.
Правда, тогда же, в шесть часов утра 14 декабря, Якубович дал слово все же быть перед Сенатом, когда соберется гвардия, и слово сдержал.
Вдумываясь в причины, которые могли заставить его взять обратно данное обещание, не приходится, конечно, говорить о «нерешительности» или «робости» Якубовича. Ограниченный характер дворянской революционности очень своеобразно преломился в его лице. Акт цареубийства, к которому лично он был готов, долгие годы связывался в его сознании с актом личной мести: он хотел убить не кого иного, как именно Александра I, за несправедливый перевод его, Якубовича, из гвардии в армию, который был карой за секундантство Якубовича в дуэли Завадовского — Шереметева (1817), имевшей смертельный исход (вторым секундантом был А. С. Грибоедов). Якубович был в отчаянии, узнав, что Александр I умер. «Это вы его вырвали у меня!» — говорил он декабристам.
Кто-то из них вспомнил на допросах, что Якубович при этом даже «скрежетал зубами», и вопрос следователей, точно ли Якубович скрежетал зубами, обошел чуть ли не все опросные листы Северного общества. Но на «нового» царя у него не поднималась рука: личного врага в Зимнем дворце не было, и Якубович боялся, чтобы ничего не сделавший ему Николай не был случайно убит при взятии царского обиталища6.
Предположение о том, что в момент занятия дворца царскую семью могут «истребить», приходило в голову не одному Якубовичу, но и Каховскому. Законно спросить, кто бы «истребил» царскую семью в «неизбежном» при занятии дворца «беспорядке»? Несомненен ответ: по-видимому, не офицеры, не руководители захвата Зимнего дворца — ведь их цель была арестовать царскую фамилию, а не убивать ее. Вероятно, акт этот мог угрожать лишь со стороны матросов-гвардейцев, массы, идущей на захват дворца под руководством революционных офицеров. Так и надо понимать слова Каховского: «С занятием дворца, если не истребят царствующую фамилию в беспорядке, обыкновенно в таких случаях бываемом...» Характерно это слово «обыкновенно». Оно является лишь подтверждением того, что действия Якубовича «заморозила» ограниченность дворянской революционности7.
Тем же утром — одновременно с Якубовичем — отказался выполнить задуманное Рылеевым «внеплановое» цареубийство Каховский.
О самом замысле этого цареубийства уже говорилось в предыдущей главе. Каховский не мог согласиться выступить одиночкой, выполнителем «случайного» и частного террористического акта, обломка давнего замысла «cohorte perdue». Актом цареубийства Каховский становился бы вне революционной организации и даже подлежал последующему изгнанию из России. «Мы сказали ему на всякий случай, что с сей поры мы его не знаем и он нас не знает и чтобы он делал свое дело, как умеет»,— передает характер «договора» с Каховским Николай Бестужев8.
Еще осенью 1825 г. у Рылеева был план совершить цареубийство руками человека, обрекшего себя на жертву и стоящего вне общества, а позже дать этому лицу «средства бежать из России». Декабристы мотивировали этот план тем, что цареубийство может показаться народу преступлением. Александр Бестужев показывает, как возмутило это предложение Каховского. «Бестужев сказал мне, — показывает Каховский, — а Рылеев все толкует о тебе, что ты на все решишься. Я отвечал: напрасно сие говорит Рылеев, если он разумеет меня кинжалом, то, пожалоста, скажи ему, чтобы он не укололся, я давно замечаю Рылеева, он тонко меня склоняет, но обманется; я готов собою жертвовать отечеству, но ступенькой ему или кому другому к возвышению не лягу». Учитывая это осеннее столкновение и сопоставляя его с последним предложением Рылеева Каховскому, мы ясно видим, что Каховского заставили отказаться от предложения совсем иные причины, нежели Якубовича. Каховский не захотел быть в роли террориста-одиночки, отвергаемого революционной организацией, бегущего из России. Он хотел действовать в рамках общего плана. Это его настроение поддерживал и Александр Бестужев: «Возвратясь к Рылееву из Экипажа, я встретил некоторых членов, которые прощались с Каховским, — тут впервые Рылеев сказал мне, что он назначается для нанесения удара государю императору, — такое решение меня изумило, и я сказал Каховскому: «Зайдите ко мне поутру», что он и сделал. «Вас Рылеев посылает на площадь Дворцовскую»,— сказал я. Он отвечал: «Да, но мне что-то не хочется». «И не ходите,— возразил я, — это вовсе не нужно». «Но что скажет Рылеев?» — «Я беру это па себя; будьте со всеми на Петровской площади». Попросив меня еще раз извинить его перед Рылеевым, он ушел». Бестужев передал Рылееву отказ Каховского, на что Рылеев «не сказал ни а слова».9
Если у читателя возникнет вопрос, отчего же сам Рылеев не взял на себя поручение убить Николая I, если считал это столь нужным, ответить надо так: он не мог этого сделать, он был избран делегатом для переговоров с Сенатом. Рано утром ему надо было быть у Сената и выполнить важнейшую функцию: вместе с Пущиным войти в Сенат, огласить Манифест к русскому народу и убедить сенаторов его подписать и разослать во все концы России или же дать сигнал к принуждению Сената к этому. Сверх всего он играл большую роль в руководстве Северного общества и стать «вне» общества, прикинувшись «случайным» человеком, тоже не только не мог, но и не имел права.
Таким образом, рано утром 14 декабря — в 7 часов утра10 — от плана откалывались два важнейших звена, хотя и имевшие разный характер: «случайное» цареубийство, которое должно было «открыть путь» восстанию, и вполне «плановое» согласие Якубовича вести гвардейский экипаж на Зимний дворец для захвата царской резиденции и ареста царской семьи. В штабе восстания создавалось чрезвычайно трудное положение. Возникала необходимость немедленных распоряжений «главнокомандования». Случилось так, что именно в этот момент уже возникшего «хода событий» диктатор (в первый и в последний раз в течение дня 14 декабря!) оказался налицо и, очевидно, вник в обстоятельства. «Часов в семь поутру» Тру-бецкой был у Рылеева. Он узнал тут об отказе Якубовича вести гвардейских матросов на Зимний дворец. Возможно, что он осведомился в какой-то мере и о позиции Каховского. «Я был рад»,— не скрывает Трубецкой вздох облегчения, который вырвался у него. Но сила всех остальных решений сохранялась, и все в целом еще как бы зависело от воли диктатора. События «имели свой ход». Будучи у Рылеева, Трубецкой, например, убедился, что Штейнгель работает над текстом революционного Манифеста. «Пойду дописывать манифест»,— сказал Штейнгель Трубецкому. Повсюду в разных местах столицы уже звучали в казармах страстные речи первых революционеров о необходимости выходить на Сенатскую площадь.
Намерение изменить восстанию уже в тот момент зародилось в душе Трубецкого (упомянутое «Я был рад» об этом свидетельствует). Но особенно важно то, что его товарищи по руководству событиями еще ничего не знают об этом намерении и пребывают в твердой уверенности, что руководство в руках Трубецкого. Сенат еще не присягнул — он лишь собирается для присяги к семи часам утра. Трубецкой, живший рядом с Сенатом, уже видел, выходя из дома к Рылееву, начавшийся съезд сенаторов и известил об этом Рылеева и его товарищей. При Трубецком к Рылееву приехал из Финляндского полка штабс-капитан Репин и сказал что офицеров Финляндского полка только что потребовали к командиру для отдельной присяги. Подтвердив о своей готовности идти против присяги и содействовать выходу финляндцев, Репин уехал11. Трубецкой ушел, удостоверившись, что дела хотя и очень осложнились, но все же идут своим ходом. Дал ли он какие-либо распоряжения по поводу отказа Якубовича, мы не знаем, но наличие подобных мер, принятых в штабе, несомненно. Трудно думать, что они принимались Рылеевым и Бестужевым без совета с только что бывшим у Рылеева диктатором.
В силу отказа Якубовича в плане образовалось разорванное звено: кто же выведет на площадь гвардейских матросов, ожидающих Якубовича по предварительному уговору? Так как далее мы видим Рылеева принимающим спешные меры для замены Якубовича и организации вывода морского экипажа на площадь, надо думать, что эти меры согласованы с только что покинувшим его квартиру Трубецким. Трубецкой осведомлен о решении Рылеева направиться в морской экипаж. Но сам Рылеев, как человек штатский, не может, разумеется, принять команду над восставшими моряками. Эту команду должен взять на себя моряк Николай Бестужев. Надо срочно связаться с Бестужевым и предупредить Арбузова, находящеося в казармах морского экипажа, о переменах в плане, связанных с отказом Якубовича. Но вот еще один надлом в плане: приехавший в восемь часов утра к Рылееву И. И. Пущин сообщил, что брат Михаил отказывается вывести на площадь конно-пионерный эскадрон.
В этой напряженной обстановке Рылеев и Александр Бестужев спешно принимают меры для восстановления важнейшего разорванного звена. Прежде всего, как уже указывалось, необходимо было сообщить Арбузову об отказе Якубовича и направить в экипаж Николая Бестужева. Арбузова надо было предупредить, чтобы он не ждал Якубовича, а поднимал матросов, призывая их отказаться от присяги, и рассчитывал на Николая Бестужева. С этими важными инструкциями мичман Петр Бестужев поехал в морской экипаж с запиской от брата Александра12.
Роль, которую сыграл этот молодой 18-летний — декабрист в важнейшем вопросе выхода на площадь гвардейского морского экипажа, настолько существенна, что необходимо подчеркнуть его значение в ходе дел, его удивительную энергию и сознательность. Младший брат в семье Бестужевых Петр был принят в тайное общество братом Александром. Выпущенный в мичманы из Московского кадетского корпуса в феврале 1820 г., Петр Бестужев уже служил на флоте и знал флотские порядки (в 1824 г. совершил плавание в Исландию на фрегате «Легкий»). Ко времени восстания Бестужев был в чине мичмана 27-го флотского экипажа и состоял адъютантом вице-адмирала Моллера 2-го. Он знал о существенных сторонах декабристской идеологии: на допросе он показал, что целью общества было введение конституции и что в конституцию входило «дать права крестьянам, огранича власть помещиков, и уменьшить солдатам срок службы». Его тетради сохранили копии пушкинских вольнолюбивых стихов и выписки из «Горя от ума». Грибоедов, друг его брата Александра, был кумиром Петра Бестужева. По собственному признанию Петра Бестужева, «он в особенности любил поэзию». За месяц с лишним до восстания Петр Бесту-жев принял в тайное общество лейтенанта 2-го флотского экипажа (тоже поэта) Чижова, с которым вместе жил в Кронштадте; он звал его в тайное общество во имя «священного чувства любви ко благу... соотечественников». Цель общества принятый Петром Бестужевым Чижов сформулировал отчетливо и возвышенно: «Цель общества, сколько мне известно, состояла в том, чтобы ограничить самодержавие по примеру других европейских народов, облегчить участь низшего класса людей и доставить им средства пользоваться благами, доставляемыми просвещением» 13.
Учтя все это, мы приходим к выводу, что рано утром 14 декабря из революционной штаб-квартиры Рылеева — Бестужева спешил с ответственным поручением в гвардейский морской экипаж не случайный юноша, а убежденный и сознательный участник революционных событий. Записка от Александра Бестужева, которую он нес, кончалась словами: «Бог за правое дело». Дело действительно было правым, и Петр Бестужев сознавал это. Ему удалось проникнуть в казармы гвардейского морского экипажа. Он предупредил Арбузова об изменении плана, подтвердил, что, несмотря на отказ Якубовича, все начинается, уверил, что сменяющий Якубовича Николай Бестужев сейчас явится. Связь со штабом у гвардейских моряков была восстановлена, дух поднят, разрыва событий не произошло. Кроме Арбузова Петр Бестужев видел в этот приезд и других готовых к действию моряков, например Дивова, Беляевых.
Выйдя из дому в восемь часов утра, капитан- лейтенант флотского экипажа Николай Бестужев, намеченный заменить Якубовича, направлялся к Рылееву. Тут он, очевидно, узнал об отказе Якубовича, получил «наставление» Рылеева, как действовать, и немедленно направился в морской экипаж. Он принял и, как увидим, блестяще выполнил это сложное поручение.
И раньше, по предварительному плану, Николаю Бестужеву надлежало быть, как моряку, при морском экипаже, поэтому в направлении его туда не было ничего нового. Но функция его там существенно изменилась: сама ситуация делала теперь его главным действующим лицом, на которое революционный штаб возлагал все надежды в важнейшем вопросе — примкнет или не примкнет к восстанию морской экипаж14.
Было около 9 часов утра. Занимался поздний декабрьский рассвет: солнце в этот день вставало в четыре минуты десятого.
[В тексте книги примечание под звездочкой: Институт теоретической астрономии АН СССР произвел по моей просьбе специальные вычисления с целью точного определения времени восхода и захода солнца в день 14 декабря 1825 года. Результаты таковы: восход солнца — 9 час. 04 мин.; заход солнца—14 час. 58 мин].
Моменты указаны по тому времени, которым пользовались в Петербурге в 1825 г., и вычислены с некоторым средним значением рефракции, которое может отличаться от зрительно-наблюдаемого на 1-2 мин. Приношу благодарность директору института члену-корреспонденту АН СССР М. Ф. Субботину и сотрудникам, сделавшим по моей просьбе указанные вычисления]
Возвращавшийся из морского экипажа мичман Петр Бестужев встретил старшего брата Николая уже на пути от Рылеева. Самого Рылеева Петр Бестужев еще застал дома и успел доложить ему о выполнении поручения.
В 9 часов утра из революционной штаб-квартиры выехал в лейб-гвардии Московский полк Александр Бестужев. Он не имел прямого отношения к Московскому полку — был штабс-капитаном лейб-гвардии драгунского полка и адъютантом герцога Вюртембергского. Он избрал Московский полк именно как труднейший («ибо мало на московцев надеялся») и поехал туда как представитель революционного руководства15. Около этого же часа явился «человек» от Трубецкого, спешно требуя к барину Рылеева. Пущин присоединился к Рылееву (оба они, как мы помним, были избраны делегатами для переговоров с Сенатом), и оба поспешили к Трубецкому. На этом вызове Рылеева к Трубецкому мы подробнее остановимся ниже, а пока подведем некоторые итоги описанному.
Таким образом, в девять часов утра все пришло в движение. Все декабристы, бывшие у Рылеева, направились по назначенным местам:
Николай Бестужев поехал в казармы гвардейского морского экипажа, Александр Бестужев двинулся в казармы лейб-гвардии Московского полка, а Рылеев и Пущин спешно поехали к вызвавшему их диктатору. Революционная штаб- квартира опустела. В соседней квартире остался лишь Штейнгель, дописывавший введение к революционному Манифесту. Напомним, что он работал над полным текстом Манифеста. В сжатом виде, с перечнем всех основных мер, Манифест находился в кармане у Трубецкого, только что вызвавшего к себе Рылеева и Пущина — очевидно, для начала переговоров с Сенатом...
В течение всего ноября и двух недель декабря 1825 г., в особенности же в последние дни междуцарствия, накануне восстания, квартира Рылеева и Бестужева фактически была центром готовящегося восстания. Сюда стекались все узнать о ходе дел, здесь выработан был план действий, тут были распределены поручения, здесь был намечен диктатор, отсюда были организованы его выборы, в этом же месте, наконец, в день восстания — еще до рассвета — были приняты важнейшие новые решения, вызванные внезапными переменами в подготовленном плане. Но примерно в девять часов утра 14 декабря центр действий резко передвинулся: революционная штаб-квартира перестала быть таковой. Это произошло не случайно: в силу развивавшихся событий она теряла и должна была окончательно потерять свою реальную функцию руководящего центра. Эта роль переходила к единогласно избранному диктатору и его штабу.
Так и должно было быть в соответствии с планом. Эта передвижка центра руководства — чрезвычайно существенный момент в ходе восстания. Все должно было теперь передвинуться на площадь и принять совершенно новую форму.
Когда поехавший вслед за братом в Московский полк мичман Петр Бестужев спешно вернулся с дороги обратно на квартиру Рылеева — Бестужева, чтобы заменить морскую фуражку шляпой, он не застал там уже никого: все пошли по назначенным местам16.
3
По самой своей функции диктатора, соединенной со счастливым расположением его квартиры в непосредственной близости к Сенату, князь Трубецкой должен был явиться главным осведомителем восставших о положении в Сенате. Не приходится распространяться о том, какую важность для хода восстания имел этот вопрос. Восставшие войска недаром выходили на Сенатскую площадь: принуждение Сената к отказу от присяги новому императору и к изданию от имени Сената Манифеста к русскому народу играло в начальных действиях задуманного плана важнейшую роль. В Манифесте Сената должно было быть объявлено, что великие князья Константин и Николай «отказались от престола, что после такого поступка их Сенат почел необходимым задержать императорскую фамилию и созвать на Великий собор народных представителей изо всех сословий народа, которые должны будут решить судьбу государства. К сему следовало присовокупить увещание, чтобы народ остался в покое, что имущество, как государственное, так и частное, остается неприкосновенным, что для сохранения общественного устройства Сенат передал исполнительную власть Временному правлению, в которое назначил адмирала Мордвинова и Сперанского».
Так в сжатом виде передал показания Рылеева по этому вопросу следственный комитет. Делегация к Сенату с требованием об издании Манифеста состояла, как уже указывалось, из штатских декабристов, служивших именно по судебному ведомству,— Рылеева и Пущина. В те ранние утренние часы перед восстанием, о которых только что шла речь, вся деятельность рылеевского штаба восстания, естественно, сосредоточилась на подготовке полков к выводу на площадь и на получении информации о ходе присяги в полках. Сенат между тем уже съезжался для присяги. Об этом было известно, об этом рассказал сам Трубецкой, пришедший рано утром к Рылееву. Как ни горели сердца для действия, предпринимать что-либо по линии обращения к Сенату еще было невозможно: на Сенатской площади еще не было восставших полков, она была пуста.
Но всякая новая информация о положении в Сенате представляла чрезвычайную важность. Поэтому можно понять, каким важным показался Рылееву и Пущину внезапный — около девяти часов утра — приход слуги от только что ушедшего от Рылеева князя Трубецкого. Диктатор спешно вызывал Рылеева и Пущина — делегатов в Сенат. Николай Бестужев, пришедший к Рылееву около девяти часов утра, застал Рылеева уже собравшимся «ехать со двора» к Трубецкому: извозчичья карета стояла у дверей дома. Введя Николая Бестужева в курс создавшегося положения и направив его в морской экипаж, Рылеев и Пущин спешно поехали к Трубецкому.
Трубецкой держал связь с Сенатом через Краснокутского. Последнему удалось рано получить и передать Трубецкому манифест о вступлении на престол Николая I, печатавшийся в сенатской типографии. В тот момент был отпечатан лишь манифест, а приложения к нему еще не были готовы17. Приехавшим к нему делегатам в Сенат Рылееву и Пущину Трубецкой дал прочитать манифест Николая и сообщил о том, что конная гвардия уже приведена к присяге (Трубецкой узнал об этом только что, в девять часов). Шефом конной гвардии был Константин Павлович, поэтому Николай особенно торопился привести ее к присяге, надеясь, что согласие конной гвардии будет примером для других полков.
Но важнее всего было другое. Трубецкой в этот момент уже знал, что в Сенате закончилась присяга, о чем сообщил ему Краснокутский, посетивший Трубецкого сейчас же после присяги. Час присяги Сената, конечно, был из-вестен декабристам заранее. Они знали о нем не только от Краснокутского, но и от сенатора И. П. Пущина — отца декабриста И. И. Пущина, от сенатора Дивова — дяди декабриста Василия Дивова, а также из других источников. Напомним, что сбор сенаторов для присяги был назначен на 7 часов утра. На столь раннем часе настоял Николай I, и, по-видимому, не случайно. Именно этот час подтвержден и записью в дневнике сенатора Дивова, и рядом других свидетельств. Присутствовавший при присяге Сената дьякон Прохор Иванов свидетельствует, что манифест о восшествии на престол Николая I был прочтен в Сенате в 7 часов 20 минут18.
Общеизвестно, что приятель декабриста Оболенского Яков Ростовцев, принятый в общество незадолго до выступления, оказался предателем. Он сообщил Николаю письмом о готовящемся заговоре, был вызван будущим императором и лично с ним беседовал. Ростовцев будто бы не назвал имен заговорщиков и сообщил лишь о факте предстоящего выступления, но это обстоятельство ничуть не умаляет значения его информации для Николая. В тот момент дело было не в именах: многие имена членов тайного общества уже были в руках правительства после получения доносов Шервуда, Майбороды, Бошняка. Ростовцев, знавший подробно о ходе совещаний у Рылеева, мог сообщить будущему самодержцу нечто гораздо более ценное для последнего — день и план восстания. Об этом реальном, выработанном у Рылеева плане ничего не могли сообщить предшествующие предатели, так как план был им неизвестен. Другое дело — Ростовцев. Он знал о плане, его сведения были самой свежей информацией о последних решениях. Правдоподобно поэтому предположить, что Николай был информирован о роли Сената в надвигающихся событиях, не потому ли поспешил он с присягой сенаторов, назначив для нее самый ранний час? 19.
Как бы то ни было, спешный вызов Трубецким Пущина и Рылеева происходил в момент, когда уяснился распад еще одного из важнейших звеньев плана: Сенат был уже пуст. Сенаторы успели принести присягу и разъехаться по домам. Делегации от восставших в Сенате было нечего делать: ни «убеждать», ни принуждать в Сенате было некого.
Не может быть никаких сомнений, что Трубецкой договаривался с Рылеевым и Пущиным о дальнейших действиях. Разговоры эти, по единодушным свидетельствам как Трубецкого, так и пришедших к нему декабристов, велись в плане дальнейшего развития восстания. С Трубецким говорили как с диктатором, и он держал себя как таковой. В душе он уже изменил восстанию и решил не явиться на площадь, однако не подал об этом вида и ничего не сказал товарищам. «Я не имел довольно твердости, чтоб просто сказать им, что я от них отказываюсь» 20,— сознается он на следствии.
Рылеев ушел от Трубецкого в уверенности, что тот занят какими-то неотложными делами в связи с восстанием и появится на площади, как только выйдут на нее войска. Пущин также «ожидал прихода князя Трубецкого», но показывал на следствии, что у него зародились подозрения в ненадежности диктатора.
Трубецкой сознался позже, что вызвал Рылеева именно потому, что боялся, чтобы он не поехал в морской экипаж и не взбунтовал его,— для собственного спокойствия диктатор желал-де убедиться, что Рылеев еще дома. На следствии Трубецкой пытается спасти себя утверждением, что он-де не сказал Рылееву и Пущину «ни да, ни нет», рассчитывая на то, что, «если две какие-нибудь роты будут, что ж может быть? Кажется, все тихо пройдет, уже многие полки присягнули». Но всем ясно было, что выпало еще одно звено в плане, а это требует распоряжении диктатора21.
Выйдя от Трубецкого, Рылеев с Пущиным встретили на еще пустой Сенатской площади декабриста Одоевского, который, проведя ночь на карауле в Зимнем дворце, возвращался с внутренним караулом. Они сказали Одоевскому, чтобы он, отведя караул, тотчас же шел к Сенату. Затем Рылеев и Пущин направились на Дворцовую площадь, оттуда спустились по Гороховой к казармам морского экипажа, затем прошли к казармам конно-пионерного эскадрона, где виделись с Михаилом Пущиным, побывали у казарм соседнего с эскадроном Измайловского полка и двинулись к казармам гвардейского морского экипажа. По показанию Рылеева, они приезжали «узнать, что делается».
В казармы во фраках войти было невозможно, но от часовых и входящих и выходящих офицеров можно было не только узнать, что делается, но и вести агитацию за отказ от присяги. «Офицерам разных полков, принадлежащих обществу, передавал план Трубецкого и приказание не допускать солдат к присяге, стараться увлечь их за собою на Сенатскую площадь и там ожидать приказаний князя Трубецкого,— в полном соответствии с ходом дела передает Рылеев.— Наставления же, как поступать на площади, я давать не мог, ибо это зависело от обстоятельств и от князя Трубецкого» 22. В те же полки, куда за дальностью расстояния Рылеев не мог поспеть, он успел послать записки. Так, Розен, обещавший принять участие в выводе Финляндского полка, казармы которого были расположены за рекой (на Васильевском острове), получил рано утром 14 декабря записку от Рылеева, призывавшего его действовать23.
Потом Рылеев с Пущиным долго ходили по бульвару «все в ожидании войск; долго ходивши и не видя никого, мы возвратились домой, натурально — рассуждая о плане нашем...» (и «отчаиваясь в успехе») 24,— показывает Пущин.
Отчаиваться в успехе все же было несколько рано: восстание еще не началось. Полки бурлили и волновались в казармах, обсуждая вопрос о новой присяге. Гвардия в целом была неспокойна, и присяга проходила далеко не гладко. В 9 часов утра в Измайловском полку еще не присягнули. Очевидно, Рылеев и Иван Пущин были у Михаила Пущина или во время, или сейчас же после присяги соседнего с конно-пионерным эскадроном Измайловского полка25.
Отказ Михаила Пущина выводить на восстание конно-пионерный эскадрон был тесно связан с вопросом о присяге Измайловского полка и с общей нетвердой, колеблющейся позицией младшего Пущина по отношению к восстанию. Принятый в тайное общество «за два дня до происшествия», Михаил Пущин еще не успел глубоко войти в жизнь тайного общества, про-думать его планы. Из неопубликованного показания Трубецкого, находящегося в деле Михаила Пущина [Было опубликовано в ВД15], ясно, что последний ставил выступление своего эскадрона в зависимость от действий Измайловского полка, занимавшего соседние казармы. Конно-пионерный эскадрон был расквартирован в доме Гарновского на Измайловском проспекте, а рядом в «Ротах» и отчасти в том же доме Гарновского был расположен и лейб-гвардии Измайловский полк. Поскольку конно-пионерный эскадрон и Измайловский полк «стояли вместе» и выступать они должны были, по мысли Михаила Пущина, совместно, имелись серьезные основания надеяться на отказ измайловцев присягать и на их выступление.
С 1818 г. 2-й бригадой 1-й гвардейской дивизии (т. е. Измайловским и Егерским полками) командовал великий князь Николай Павлович. Известная «измайловская история» — протест офицеров против грубого обращения Николая — всколыхнула офицерство полка и оставила в нем глубокие следы. Декабристы рассчитывали на измайловцев. Когда 14 декабря командир Измайловского полка ехал во дворец, «мятежники» прямо спрашивали его: «Что же нейдет сюда ваш полк?» Именно этот вопрос так обеспокоил командира, что заставил его отказаться от поездки во дворец и вернуться обратно в полк. «Измайловская история» произошла в мае 1825 г. Декабрист А. Е. Розен, измайловский офицер, оставил ее описание в своих «Записках». В конце учения, в жаркий день, когда пехотный кирасирский полк в тяжелом обмундировании был очень утомлен, Николай дал приказ бежать бегом и, сопровождая полк галопом (сам был верхом на лошади), сыпал грубыми ругательствами, заключив их восклицанием: «Все, кто в финляндском мундире — все свиньи! Слышите ли, все свиньи!» После учения офицеры в знак протеста решили поочередно все подать в отставку. Это было бы шумным событием в царской гвардии; высшее начальство всполошилось, начались уговоры, но офицеры стояли на своем. Николай на другой день вынужден был «слегка извиниться». Но, подозревая уже тогда измайловцев в политическом вольнодумстве, он вскоре заявил при разборе мелких упущений в маршировке: «Господа офицеры, займитесь службою, а не философией: я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню». Финляндцы хорошо знали Николая. 26.
Перед 14 декабря в полку велась подготовительная работа, шла агитация среди солдат, были люди, взявшие на себя инициативу протеста против новой присяги. Члены Северного общества, измайловские офицеры капитан И. И. Богданович и подпоручик А. Н. Андреев, агитировали среди солдат и офицерского состава, уговаривали не присягать Николаю. Подпоручики князь А. П. Вадбольский, А. А. Фок и племянник Рылеева М. П. Малютин хотя и не были формально членами тайного общества, но обещали участвовать в выступлении, знали о целях общества и также вели агитацию среди солдат, убеждая их не присягать и идти на площадь, взяв боевые патроны.
Интересна фигура декабриста Нила Павловича Кожевникова, подпоручика Измайловского полка, родственника поэта Г. Р. Державина. Хотя Кожевников прямо и не указывался как член тайного общества, однако с конца лета 1825 г. он знал от декабриста Назимова и подпоручика Лаппы не только о существовании революционной организации, имеющей целью ввести в России конституцию, но и о том, что последняя вводится в случае смерти императора «или внезапного восстания». Эти сведения падали на почву пылкого преобразовательного патриотизма: Кожевников говорил о тайном обществе, цель которого — «стремиться к пользе отечества, но так как в таком предприятии главнейшая сила есть войско, то мы — части оного и как верные сыны отечества должны помогать сему обществу». За несколько дней до восстания Кожевников уже знал от Оболенского, Щепина-Ростовского и Одоевского, что положено «собраться на площадь близ Сената». На заседаниях у Оболенского Кожевников был не один раз и знал о выборе Трубецкого диктатором. Таким образом, он знал очень многое. Кожевников писал члену общества Лаппе накануне восстания, что несколько офицеров Измайловского полка решились «лучше умереть, нежели присягнуть». Подпоручик Фок накануне 14 декабря написал отцу письмо, «в коем он говорит, что, может быть, с ним более не увидится, но чтобы не огорчался, ибо если падет, то за отечество» 27. Понятно после этого, что на полк в какой-то степени можно было рассчитывать — присяга в нем прошла далеко не гладко. Николай I в своих записках о вступлении на престол отмечает, что «в Измайловском полку происходил беспорядок и нерешительность при присяге». Декабрист Розен замечает в своих воспоминаниях, что Измайловский полк в тот день был «весьма ненадежен». Во время присяги, когда полковой командир Мартынов читал присяжный лист и произнес имя Николая, капитан Богданович и за ним несколько солдат закричали: «Константину!» Существует рассказ, что уже после присяги измайловцы, выведенные из казарм, приветствовали Николая как «высочество», а не «величество». Но подготовка не дала результатов, попытка выступления сорвалась. В ночь на 14 декабря капитан Богданович кончил жизнь самоубийством («В ту же ночь бритвою лишил себя жизни... упрекнув себя в том, что не содействовал»,— пишет об этом декабрист Розен).
Сложившаяся ситуация объясняет поведение младшего Пущина и дает возможность понять, о чем шел разговор между ним и посетившим его утром Рылеевым: измайловцы присягнули, попытка поднять их полк не удалась, выступление конно-пионерного эскадрона в силу этого крайне затруднилось, эскадрон присягнул вслед за измайловцами. К тому же Михаил Пущин был в этот день сильно болен 28.
Отказ Михаила Пущина хотя и не наносил плану того огромного ущерба, который причинил отказ Якубовича, но все же был весьма существен. Напомним, что кавалерия была нужна для возможных действий против артиллерии противной стороны. Эскадрон Пущина, по мнению Рылеева, «мог годиться занять артиллерию, если генералу Сухозанету вздумалось бы стрелять» (свидетельство Михаила Пущина) 29.
