1
Тем временем замкнутое Николаем окружение восставших войск, состоявшее до тех пор из конницы и пехоты, получило подкрепление артиллерией. Но приход артиллерии к Николаю также не обошелся без колебаний и значительных заминок.
Николай отдал приказание послать за артиллерией, судя по его «Запискам», непосредственно перед прибытием на площадь первого отряда лейб-гренадер под командованием Сутгофа. Артиллерия прибыла на площадь после прихода отряда Панова, но без зарядов, хран ившихся в лаборатории. Довольно подробно рассказывает об этом эпизоде генерал-адъютант Толь, начальник штаба 1-й армии. Он прибыл в Петербург в день восстания и встретил около Адмиралтейства, едучи из дворца на площадь, полковника артиллерии Нестеоовского, идущего со своей ротой к Сенатской площади. Толь спросил полковника, имеет ли он с собой «картечи». Тот ответил отрицательно, сославшись на то, что не было «приказано их брать с собою». Николай подтвердил распоряжение о привозе снарядов, но и этого оказалось мало: командир лаборатории полковник Челяев требовал письменного предписания, и посланник императора грозился выломать двери сараев, где хранились снаряды, если таковые не будут сразу выданы. Снаряды наконец получили, хотя и с большим трудом, и привезли их на площадь на извозчиках, нанятых частным образом1.
Нельзя иначе расценить всю эту историю с задержкой снарядов, как чью-то работу в пользу восстания. Позже Корф объяснял все это как недоразумение, якобы связанное с тем, что полковник Челяев сомневался, не выдает ли он снаряды мятежной стороне, и лишь свидетельство очевидца о присяге в артиллерии рассеяло его подозрения. Против версии Корфа говорят два обстоятельства: во-первых, тесная связь лабораторной прислуги и всего персонала лаборатории с артиллерийскими казармами, во-вторых, поздний час инцидента. Дело происходило значительно позже полудня, и трудно поверить, чтобы за истекшие более чем три-четыре часа после присяги артиллерии персонал артиллерийской лаборатории все еще не знал, кто кому присягает.
Измайловский полк, шефом которого был Николай, прибыл поздно: там также были «беспорядки и нерешительность при присяге», крайне обеспокоившие Николая (заметим, между прочим, что в течение всего дня 14 декабря Николай был в мундире Измайловского полка). Полк прибыл почти одновременно с приходом на площадь отряда лейб-гренадер под командой Панова и появлением артиллерии с императорской стороны. Николай велел измайловцам при себе зарядить ружья и направил полк под командой командира бригады генерал-майора Мартынова на площадь, «велев поставить в резерв, спиной к дому Лобанова». Последним из Правительственных войск в распоряжение Николая поступил лейб-гвардии Егерский полк (сосед Московского по смежным казармам). Декабристы «на Егерский полк полагались, по уверениям Арбузова». Арбузов на следствии показал, что слышал от Акулова, «будто бы егерские солдаты говорят, что ежели будут заставлять их переменять присягу, то они готовы на все». Николай, мало доверявший егерям, поставил их за пешей гвардейской артиллерийской бригадой на площади против Гороховой. К этому надо добавить, что вход на Английскую набережную у Сената был закрыт двумя эскадронами конно-пионер и что один конно-пионерный взвод находился на Галерной. Так было окончательно завершено и закреплено окружение императорскими войсками революционного каре и морской колонны к атаке2.
Спор о том, кому принадлежит «приоритет» в решении пустить в дело картечь — самому Николаю, Васильчикову или Толю, имеет мало значения, хотя, несомненно, решается «в пользу» Николая. Толь в своих воспоминаниях — дневнике упорно отстаивает свое первенство, отнимая инициативу у Васильчикова, но признавая лишь «совпадение» своих мыслей с царскими. Николай в своих «Записках» подчеркивает вынужденность решительных мер и охотно делает Васильчикова инициатором картечи. Корф становится на сторону Толя. Поскольку именно Николай послал за артиллерией (причем не за конной, в которой были заминки при присяге, а за более надежной — пешей), надо думать, что вызывал он ее не для парада, а для действия. Было бы «справедливее» всего отдать инициативу ему.
Перед картечью имела место посылка к восставшим последнего «парламентера» — начальника всей гвардейской артиллерии генерал-майора Сухозанета, ненавидимого в войсках. Сухозанет уже не имел поручения разъяснять «законность» присяги — речь шла лишь о последнем предложении сдаться. Как поясняет Николай, Сухозанет был послан «объявить им (восставшим. — М. Н.), что, ежели сейчас не положат оружия, велю стрелять» (подразумевается, картечью). По Корфу, в Сухозанета также последовали выстрелы, от которых посыпались перья с султана на его шляпе. Правда, письмо генерал-адъютанта Философова, которое послужило Корфу основанием для дополнений с его рукописи, передает последнюю деталь не в столь романтической форме: Сухозанет явился к царю с докладом о выполненном поручении вообще «без султана на шляпе». Позже была создана официальная версия, что Сухозанет сам снял султан,— это издали показывало-де, что предложение сдаться не принято. Но существенно и другое. Сутгоф вносит поправку к Корфу: «Сухозанет не доехал до фронта гвардейского экипажа, остановил лошадь, хотел что-то сказать, но только что его узнали, со всех сторон закричали ему: «Подлец!», и в ту же минуту его превосходительство лег на лошадь и помчался обратно: выстрелами его не удостоили». К словам Корфа о докладе Сухозанета царю: «Ваше величество, сумасбродные кричат «Конституцию!»»— Сутгоф вновь замечает на полях: «Кричали подлеца!» Эта поздняя запись Сутгофа перекликается со свидетельствами на следствии о том, что Сухозанету, подъехавшему с последним предупреждением, «громогласно прокричали подлеца». Так пишет и Николай Бестужев в своих воспоминаниях о 14 декабря. Штейнгель показал, что при появлении Сухозанета, когда часть солдат намеревалась в него стрелять, другая кричала: «Не троньте его, это подлец Сухозанет!» Как истолковать последние слова? Почему же нельзя трогать подлеца? Казалось бы, наоборот. По-видимому, можно дать только одно объяснение: подлеца надо оставить в живых, чтобы потом судить его. Розен кратко пишет, что Сухозанета «спровадили и сказали: «стреляйте»»3.
В воспоминаниях Толя имеется указание, что после Сухозанета к каре якобы еще посылался бригадный командир 3-й бригады 2-й гвардейской дивизии генерал-майор Мартынов с тем же предупреждением. Можно сильно усомниться в этой детали: о посылке Мартынова после Сухозанета больше нет нигде никаких достоверных сведений. О ней не упоминает ни Николай, который не мог бы забыть о последнем парламентере, ни Михаил Павлович, ни Евгений Вюртембергский — вообще никто из наилучше осведомленных о ходе мероприятий правительственной стороны. Видимо, или Толь спутал Сухозанета с Мартыновым (он ничего не упоминает о Сухозанете), или же эта деталь является его вымыслом. Заметим, что посылка именно Сухозанета, как начальника артиллерии гвардейского корпуса, с предупреждением о последующей артиллерийской пальбе вполне понятна. Но почему командовавший в тот момент пехотным Измайловским полком генерал Мартынов должен был еще раз обратиться с тем же предупреждением — остается неясным. По-видимому, «парламентера» вообще не было.
Последнее пополнение восставших — колонна лейб-гренадер под командой Панова — подошло, по свидетельству Сутгофа, непосредственно к каре и именно в тот момент, когда промерзшие московцы «столпились в середину каре» и были в беспорядке. Пришедшие лейб-гренадеры соединились с первой гренадерской ротой Сутгофа и «заняли остальные три фаса каре»4.
Атаки гвардейской конницы приостановились. «...Мы были окружены со всех сторон, — пишет Николай Бестужев в своих воспоминаниях, — бездействие поразило оцепенением умы, дух упал, ибо тот, кто в начатом поприще раз остановился, уже побежден вполовину. Сверх того, пронзительный ветер леденил кровь в жилах солдат и офицеров, стоявших так долго на открытом месте. Атаки на нас и стрельба наша прекратились; «ура» солдат становилось реже и слабее. День смеркался. Вдруг мы увидели, что полки, стоявшие против нас, расступились на две стороны, и батарея артиллерии стала между ними с развернутыми зевами, тускло освещаемая серым мерцанием сумерек»5.
. Но все же в этот момент, несмотря на замкнутое окружение и почти безвыходное положение, надежда все-таки еще не совсем покинула декабристов: картечь прогремела как раз в тот момент, когда Пущин обернулся к Александру Бестужеву и сказал: «...надобно еще подождать темноты... тогда, может быть, перейдут кой-какие полки на нашу сторону...»6.
Николай принял решение стрелять картечью именно в связи с наступлением сумерек и с нарастанием событий: только что к восставшим прибыло пополнение, увеличившее их численность почти вчетверо; «бунт» явно нарастал; быстро наступавшая темнота грозила и тем, что «бунт мог сообщиться черни». Он, собственно говоря, уже сообщился ей. Кроме того, перебежка войск на сторону восставших, усиление состава восстания переходящими на его сторону полками были немалой и вполне реальной угрозой. Гвардейские конники не смогли разогнать восставшую пехоту, державшуюся стойко. Таким образом, Николай принял решение о применении картечи в обстановке явно нараставшей опасности. Уже стемнело — солнце заходило в этот день без двух минут три * [Вычислено Институтом теоретической астрономии АН СССР].
Характеристика замеченной Николаем опасности была бы неполна без анализа одной фразы его «Записок», постоянно цитируемой, но остающейся без развернутого комментария: «Надо было решиться положить сему скорый конец, иначе бунт мог сообщиться черни, и тогда окруженные ею войска были б в самом трудном положении». Ясно, что в этой фразе речь идет об императорских войсках; «трудное» же положение их состояло бы в том, что они были бы окружены «чернью». Дело в том, что петербургская «чернь» продолжала прибывать к площади и после того, как Николай замкнул окружение, но теснилась она теперь уже сзади кольца императорской гвардии, стянутой к месту восстания, и окружая его. Теперь уже стекавшемуся к площади народу нельзя было пробиться к самому месту происшествия через расставленные Николаем гвардейские полки — более 10 тыс. человек в военном строю. Та же «чернь», которая успела прийти на площадь до окружения, продолжала оставаться внутри кольца — между гвардией и каре. Правда, ее численность все же несколько уменьшилась стараниями полиции, которая проталкивала народ через Исаакиевский мост на Васильевский остров, о чем упоминается в «Записках» Розена. Но все же оставалось достаточно людей внутри кольца окружения. До тех пор пока оставались проходы между стягиваемыми царскими полками, люди продолжали частично стекаться к каре, а частично оставаться за царскими войсками, формируя элементы второго круга народа.
Часть народа, вытесненного с середины площади за кольцо окружения, в свою очередь не уходила, а вливалась во второе кольцо, становившееся все более густым за кругом императорской гвардии. Николай во время неоднократных объездов своих войск по тыловой линии мог лично убедиться в том, что в то время, когда он окружал каре, народ в свою очередь образовал два кольца, окружавшие его окружение: внутреннее, стоявшее перед каре, и внешнее, охватившее тыл императорских войск. Так значителен, оказывается, смысл этой царской записи.
Час стрельбы картечью, а стало быть, и время конца восстания определяется довольно точно: около четырех — начало пятого.
Когда Михаил вернулся после своих безуспешных переговоров, «был уже третий час», как отмечает Николай в своих «Записках». Далее следовали еще кавалерийские атаки на каре, длительные хлопоты по привозу артиллерийских снарядов (по показанию флигель-адъютанта Дурново, их привезли «в пятом часу») и подготовка орудий к выстрелам. Дурново в своем дневнике записал, что пальба картечью началась в пятом часу вечера, а в шесть часов Сенатская площадь была уже полностью очищена и «бунтовщиков» уже «не было в помине». Сенатор Дивов также относит картечь к пятому часу вечера, о том же единогласно свидетельствуют очевидцы Телешев и Бутенев.
По записи императрицы Марии Федоровны, Николай вернулся во дворец около шести часов вечера. По свидетельству современников, «пальба продолжалась с час». Это еще раз подтверждает, что первые выстрелы картечью раздались около четырех или в начале пятого. В это время, по всеобщему свидетельству, уже стемнело. Чиновник Сербинович, биограф Карамзина, видел, как каждый новый выстрел освещал «огнем своим окрестные здания», а видеть это можно было только в темноте7.
Царская, уже обреченная историей старая Россия стреляла картечью в первое в истории России восстание против самодержавия, стреляла в то неодолимое новое, которое хотя и оказалось в тот момент более слабым, но за которым было будущее. «Я, мирный историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятежа», — пишет Карамзин, и исследователям его исторической концепции не следует забывать этих страшных, разоблачающих Карамзина слов.
Одно орудие первой легкой пешей батареи Николай послал, как уже говорилось, к Михаилу Павловичу — к стороне Конногвардейского манежа и канала, а три других орудия поставил перед Преображенским полком, наискось от дома Лобанова к Сенатской площади. Командовал этими тремя орудиями гвардии штабс-капитан И. Бакунин. После того как предупреждение Сухозанета осталось безрезультатным и под крики «подлец» он должен был с позором скрыться, Николай отдал приказ стрелять. Однако после царской команды: «Пальба орудиями по порядку, правый фланг, начинай, первая пли» — выстрела не последовало, хотя приказ и был повторен Бакуниным. Солдат-артиллерист не решился вложить запал. «Свои, ваше благородие...» — отвечал он подбежавшему Бакунину. «...Человек, у которого еще было живо чувство связи народной», — пишет об этом солдате-артиллеристе Н. П. Огарев. Как передают современники, Бакунин выхватил фитиль у фейерверкера и сам сделал первый выстрел8.
На этот первый выстрел картечью «мятежники», как пишет Николай I, ответили «неистовыми криками и беглым огнем». Розен пишет, что на первый залп картечью восставшие отвечали ружейным залпом и криками «ура!». Бутенев даже запомнил, что число ответных залпов будто бы было «сряду три». Адъютант Бенкендорфа Голенищев-Кутузов записал, что «мятежники не двигались» в ответ на первый залп картечью, а анонимный очевидец событий свидетельствовал: «Убивственные орудия бросают тучи картечи, враги отпаливают из ружей». Другой очевидец — англичанин — также запомнил, что после картечи «мятежники дали несколько залпов по войскам» 9.
. «Первая пушка грянула, картечь рассыпалась,— пишет Николай Бестужев, — одни пули ударили в мостовую и подняли рикошетом и снег и пыль столбами, другие вырвали несколько рядов из фрунта, третьи с визгом пронеслись над головами и нашли своих жертв в народе, лепившемся между колонн сенатского дома и на крышах соседних домов. Разбитые оконницы [?] зазвенели, падая на землю, но люди, слетевшие вслед за ними, растянулись безмолвно и недвижимо. С первого выстрела семь человек около меня упали. Я не слышал ни одного вздоха, не приметил ни одного судорожного движения — столь жестоко поражала картечь на этом расстоянии» 10.
При втором выстреле картечью каре дрогнуло, заколебалось, падали убитые и раненые. По впечатлению Толя, «по второму [выстрелу] начали бунтовщики отступать по Крюкову каналу, по Галерной улице и по Аглинской набережной». Толпа хлынула в устье этих улиц вместе с отступающими войсками. На снегу площади осталось много трупов — мертвые солдаты и люди из толпы. Были раненые и убитые женщины. «В промежутках выстрелов можно было слышать, как кипящая кровь струилась по мостовой, растопляя снег, потом сама, алея, замерзала»,— пишет Николай Бестужев11.
. Число выстрелов картечью различно запомнилось современниками. Приведем подсчет, сделанный самим Николаем, который специально выправил соответствующее место в книге Корфа: «Всего с перьвой (sic!) позиции у меня сделано три выстрела, — писал Николай, — и у Михаила Павловича два, из которых второй по бегущей толпе вдоль Крюкова канала, где ныне Конногвардейский бульвар. Затем я велел взять вперед на передки и вновь [зарядить] у монумента [Петра I], откуда сделать опять два выстрела по бегущей толпе по Неве». Сделав этот подсчет, Николай приходит к выводу, что выстрелов было сделано всего пять: или он ошибся. Николай приходит к выводу, что выстрелов было сделано всего пять: или он ошибся в сложении, или сосчитал лишь первые указанные выстрелы — три свои и два у Михаила. Но так как нет никаких оснований исключить последние два выстрела, сделанные от памятника Петру I (по толпе и, как увидим ниже, по вновь выстроившейся на льду колонне восставших войск), то надо считать, что всего было сделано не менее семи выстрелов картечью12.
Радиус обстрела был сравнительно велик. Не только здание Сената сохранило на себе многие следы картечи, но и в Академии художеств, расположенной на Васильевском острове, некоторые окна по 4-й линии были выбиты и через стеклянный купол мастерской Федора Толстого, члена Союза Благоденствия (медальера), пролетали картечные пули. В квартирах преподавателей Академии были раненые. На Казанской улице, по свидетельству купца Полилова, картечью убило чиновника, смотревшего в окно13.
. Официальному подсчету жертв 14 декабря (около 80 трупов на площади) верить, конечно, нельзя. Даже лица царствовавшего дома, не склонные к расхождению с официальной версией, дают большие цифры. Евгений Вюртембергский говорит о «нескольких сотнях» невинных жертв картечи. Сенатор Дивов говорит о 200 человек. Бутенев, склонный преуменьшить бедствие, пишет о том, что «молва» насчитывала до 300 душ убитых и раненых. Речь идет, разумеется, о тяжело раненных, которые вынуждены были оставаться на месте и не могли скрыть своих ран.
Наибольшее доверие вызывает документ чиновника министерства юстиции по статистическому отделению С. Н. Корсакова, опубликованный П. Я. Канном. В документе одиннадцать рубрик. Мы узнаем из них, что в день 14 декабря «убито народа»: «генералов—1, штаб-офицеров— 1, обер-офицеров разных полков — 17, нижних чинов лейб-гвардии Московского полка — 93, Гренадерского — 69, [морского] экипажа гвардии—103, конного—17, во фраках и шинелях — 39, женска пола — 9, малолетних — 19, черни — 903. Итого 1271 человек» 14. Этих цифр правительство, конечно, не публиковало. По свидетельствам, собранным М. Поповым, известно, что, очищая по правительственному приказу площадь и лед Невы, полиция сбрасывала в проруби не только трупы, но и раненых
Однако картечь не сразу положила конец сопротивлению «мятежников». Дважды декабристы пытались восстановить боевое построение и под градом картечи.
Михаил Бестужев остановил бегущие войска и стал строить их повзводно на льду Невы, несмотря на свистевшие над головами пули. Спустившись на Неву, он «остановил солдат и с помощью моих славных унтер-офицеров начал строить густую колонну с намерением идти по льду Невы до самой Петропавловской крепости и занять ее. Если бы это удалось, мы имели бы прекрасный point cl’appui, куда бы могли собраться все наши и откуда мы бы могли с Николаем начать переговоры, при пушках, обращенных на дворец. Я уже успел выстроить три взвода, как завизжало ядро, ударившись в лед и прыгая рикошетами вдоль реки. Я оборотился назад, чтобы посмотреть, откуда палят, и по дыму из орудий увидел батарею, поставленную около середины Исаакиевского моста. Я продолжал строить колонну, хотя ядра вырывали из нее то ряд справа, то слева. Солдаты не унывали, и даже старики подсмеивались над молодыми, говоря им, когда они наклонялись при визге ядер: «Что раскланиваешься? Аль оно тебе знакомо?»» Об этом же построении находим мы свидетельства и у Розена. Построение этой колонны на льду Невы засвидетельствовано и в правительственных источниках. Даже Корф вынужден сквозь зубы процедить, что от памятника Петру I артиллерия «сделала еще два выстрела по скопищу, начинавшему было снова выстраиваться в некотором порядке на льду Невы» 15.
Те самые пушки.
Михаил Бестужев говорит, что колонна уже была почти построена, как вдруг раздался крик: «Тонем!» Он увидел огромную полынью, в которой тонули солдаты. Лед под тяжестью собравшихся людей, разбиваемый ядрами, не выдержал, треснул и осел вниз. Солдаты выбрались на берег к Академии художеств, попытались было закрепиться на ее дворе, но были рассеяны несшимся во весь опор эскадроном кавалергардов.
. Вторая попытка построения бегущих под обстрелом принадлежала Николаю Бестужеву. В своих воспоминаниях он рассказывает, как он с братом Александром в узком входе в Галер- ну улицу остановили несколько десятков человек, «чтобы в случае натиска конницы сделать отпор и защитить отступление». Но продолжающиеся картечные выстрелы положили конец этой попытке 16.
Добавим к этому, что декабрист Панов даже под вторым выстрелом картечи «старался удержать» рассыпавшихся людей. Некоторые декабристы остались на площади под градом картечи. К их числу, например, относятся Щепин-Ростовский, приведший Московский полк, и Сутгоф, приведший лейб-гренадер. Отметим, что и солдаты, как и некоторые лица из толпы, думали под градом пуль не о себе. Сутгоф рассказывает, что лейб-гренадеры уговаривали его скрыться, и «он отвечал, что этого никогда не сделает и что к тому же их жалование у него в кармане». Солдаты сказали тогда, что они без жалованья обойдутся, лишь бы он не попал в руки правительства. Минут за пять до картечи, как показывает Панов, какой-то неизвестный человек предложил ему свою «партикулярную» шинель, чтобы он мог незаметно скрыться17. В этой шинели и ушел Панов с Сенатской площади.
Восстание было разгромлено.
2
Облава на участников восстания началась сейчас же после того, как Сенатскую площадь «очистили» картечью. Будущему шефу жандармов генерал-адъютанту Бенкендорфу во главе шести эскадронов конной гвардии было поручено «собирать спрятанных и разбежавшихся», как пишет Николай в своих «Записках». Бенкендорф орудовал «на сей стороне Невы», а на Васильевском острове то же поручение исполнял генерал-адъютант Алексей Орлов (брат декабриста), которому под команду был дан гвардейский конно-пионерный эскадрон.
По приказанию полиции все ворота и двери давно были заперты, и большие толпы восставших, бежавших вдоль улиц, окружались и арестовывались войсками, отряженными для облавы. Кое-где случайно или неслучайно отворенные ворота и двери принимали беглецов. Так, большая группа их укрылась было во дворе Академии художеств. Группа бежавших солдат пряталась некоторое время во дворе, где жил священник Виноградов. Сорок солдат успели спрятаться в погреб Сената, где вскоре и были арестованы. У прорубей на Неве находили наскоро сброшенные солдатские мундиры и шинели. Четверо рядовых, переодетых в крестьянское платье, допрашивались в Зимнем дворце гене- ралом Левашовым уже вечером 14 декабря после торжественного молебна. Ведь кто-то дал им это крестьянское платье! 18.
Раскрывались двери и перед офицерами — участниками восстания. Николай Бестужев вместе с двумя другими беглецами вошел в «полуотворенные ворота» одного из домов на узкой Галерной улице. Все трое были укрыты хозяином дома, который велел запереть все засовы и напоил декабристов чаем. Хозяин укрывал Николая Бестужева в своем доме до позднего вечера, хотя тот и сказал ему, что входит в число офицеров, которые привели на площадь восставшие войска. Сам хозяин дома (имени его Николай Бестужев так и не назвал) находился в толпе на Сенатской площади, наблюдал за всем ходом восстания и полагал, что требования восставших «были очень справедливы» 19.
Отряженные для облавы войска сгоняли «пленных» на Сенатскую площадь, где строили их рядами для отправки в Петропавловскую крепость. Эта трагическая колонна «пленных», выстроенная у памятника Петру, не может быть забыта историком 14 декабря. Но обычно о ней ничего не пишут в работах, посвященных дню восстания. В письме к Константину Николай писал, что захваченных солдат было около 500 человек, но число это явно преуменьшено. Сохранилась «Ведомость о числе нижних воинских чинов лейб-гвардии Московского и гренадерского полков и гвардейского экипажа, помещенных для содержания в казематах в Санктпетербургской крепости», датированная 20 декабря 1825 г. В ней числится 680 человек. В тюрьму «многих везли в санях раненых», — пишет Комаровский. Колонну пленных, очевидно, не случайно конвоировал в Петропавловскую крепость тот самый специально подобранный Семеновский полк нового состава, который был сформирован вместо восставшего в 1820 г. Семеновского полка. Декабристы недаром не рассчитывали на этот полк, строя свои планы и готовясь к восстанию20.
Охрану центральной части города Николай поручил генерал-адъютанту Васильчикову, под командой которого были Семеновский полк, два батальона Измайловского, сводный батальон Павловского и Московского полков (имеется в виду не участвовавшая в восстании часть московцев), а также два эскадрона конной гвардии и четыре орудия конной артиллерии. Охрана Васильевского острова после розысков и поимки участников восстания поручалась также Бенкендорфу, которому к шести прежним эскадронам конной гвардии придавались еще батальон Финляндского полка и четыре орудия пешей артиллерии. Петербург имел вид завоеванного врагами города. Всюду на улицах были войска; на Сенатской площади, на месте революционного каре, чернели ряды конной гвардии. Вход на Гороховую улицу охраняли два батальона лейб-гвардии Егерского полка и четыре эскадрона кавалергардов. У Малой Миллионной, у Большой Миллионной, у казарм Преображенского полка и на Большой Набережной у театра были расставлены пикеты егерей и тут же две пушки. Против углов Зимнего дворца, выходящих на Неву, были поставлены батареи: восьмипушечная и четырехпушечная. Парадный подъезд Зимнего дворца с набережной охранял целый батальон Измайловского полка, а левее, против угла дворца, расположились два эскадрона кавалергардов. На самой Дворцовой площади, тылом к дворцу, стоял Преображенский полк и при нем четыре пушки. Во дворе Зимнего дворца стояли оба гвардейских саперных батальона и первая «гренадерская» рота.
Ничто не может красочнее изобразить страха Николая перед революцией, как эта «диспозиция» в ночь на 15 декабря, изложенная нами по его «Запискам». Посылая генерал-адъютанта Комаровского в Москву с распоряжениями о присяге, Николай на вопрос, тотчас ли ему возвращаться, отвечал: «Желал бы, но как богу будет угодно». Разгромив восстание картечью, он еще ощущал декабристов как неубитую, живую, действующую силу! Может быть, они выступят в Москве? По сведениям, занесенным в дневник сенатора П. Г. Дивова, правительство ждало новой вспышки, и в Арсенале спешно изготовляли снаряды, начиненные картечью21.
Анонимный очевидец описал вид города после подавления восстания: «В 7 часов вечера я отправился домой, и вот необычайное в С.-Петербурге зрелище: у всех выходов дворца стоят пикеты, у всякого пикета ходят два часовых, ружья в пирамидах, солдаты греются вокруг горящих костров, ночь, огни, дым, говор проходящих, оклики часовых, пушки, обращенные жерлами во все выходящие от дворца улицы, кордонные цепи, патрули, ряды копий казацких, отражение огней в обнаженных мечах кавалергардов и треск горящих дров, все это было наяву в столице...» Он вспоминал и о «простреленных стенах Сената, выбитых рамах частных домов по Галерной улице...» 22.
Поздно вечером несколько декабристов собрались на последнее совещание в квартире Рылеева. На совещании присутствовали Рылеев, Каховский, Оржицкий, Штейнгель, Батенков. Полный список его участников установить трудно: это было одно из тех конспиративных собраний, о которых декабристы старались не говорить на следствии. Они договаривались, как держать себя на допросах, прощались друг с другом. Отчаянию участников восстания не было границ: гибель всех замыслов была очевидна. Рылеев взял слово с Н. Оржицкого, что тот сейчас же отправится во вторую армию и известит Южное общество, что «Трубецкой и Якубович изменили...» 23.
В тот же вечер 14 декабря к некоторым декабристам приезжали сочувствующие друзья, не бывшие участниками тайных обществ, и предлагали свою помощь по сокрытию нужных бумаг. К И. И. Пущину (лицеисту!) приехал друг Пушкина поэт П. А. Вяземский и взял у него на хранение запертый портфель, содержавший копию Конституции Никиты Муравьева, переписанную рукой К. Ф. Рылеева, рукописи стихов А. С. Пушкина, К. Ф. Рылеева и А. А. Дельвига. Тридцать два года хранился портфель у П. А. Вяземского, избежав захвата жандармами Николая I. Осенью 1856 г., когда И. И. Пущин вернулся из Сибири после отбытия срока каторги и поселения, портфель вернулся к нему. Не все поступали таким образом: когда вечером 14 декабря декабрист Корнилович просил Илью Львова передать участнику событий — подпоручику Измайловского полка Кожевникову несколько тысяч рублей, Львов побоялся это сделать и ответил отказом24.
«Немного спустя после полуночи» Николай уже отдавал приказ об аресте К. Ф. Рылеева тому самому флигель-адъютанту Дурново, который по трусости не решился переговорить с «мятежниками» на площади. В ночь на 15 декабря в Зимний дворец стали свозить арестованных. Первое открытое сражение, которое молодое русское революционное движение дало старому строю, было проиграно
Священник Виноградов еще 15 декабря видел на Сенатской площади многочисленные кровавые пятна. Он не решился написать эти слова по-русски и написал по-латыни: «Sanguinis multa signa». Дворники засыпали кровь свежим снегом. По приказу Николая спешно штукатурили сенатскую стену, изрешеченную пулями25.
3
Обобщим теперь особенности хода событий на Сенатской площади. Ответим себе прежде всего на вопрос: правильно ли распространенное представление о «стоячем» восстании? Ясно, что неправильно. Обычно события в схематическом виде представляются таким образом: утром на площадь собрались три полка и стояли в течение четырех-пяти часов, пока их не расстреляли картечью. Стояли они, то ли дожидаясь диктатора, то ли вообще не зная, что предпринять. Факты показывают, что с этой неправильной схемой необходимо расстаться: она в корне ошибочна. Речь должна идти не о «стоянии» собравшихся полков, а о процессе сбора восставших полков на площади, о процессе их соединения, концентрации сил восстания. Этот сбор был очень медленным и трудным. Полки пришли на площадь разновременно. Николай разгромил не «стоячее», а численно возрастающее восстание.
Еще более распространено ошибочное утверждение, что восставшие войска вышли якобы с незаряженными ружьями и вообще не имели намерения стрелять. Восстание декабристов было будто бы «мирной военной демонстрацией». Эти вымыслы принадлежат либеральной концепции и противоречат фактам. Выше многократно отмечены случаи «батальной стрельбы» с фасов каре и применения силы.
Вникнем в представление самих декабристов о причинах их «бездействия» на Сенатской площади. Как они сами поясняли себе свою пассивную позицию? Чтобы лучше разобраться в этом, учтем, что в те примерно пять часов, которые длилось восстание, в нем сменились две существенно отличные одна от другой ситуации. Первая длилась те часы, когда на площади находился только один полк — Московский. В это время, покуда не соберутся все силы восстания, пока не примкнут другие полки, собственно, и не предполагалось начинать действия. Ведь никто из декабристов не думал, что может возникнуть положение, когда на площади в течение двух или двух с лишним часов будет только один восставший полк или, точнее говоря, даже лишь часть одного полка — около 800 человек. Представляя себе накануне ход событий, декабристы совершенно не обдумали этой ситуации, считая ее нереальной. Их показания о предполагаемом ходе событий пронизаны мыслью: или полков одновременно соберется много, или вообще полки не соберутся. Диктатор же предполагался присутствующим.
Начинать действовать предполагалось, разумеется, сомкнутыми силами. Взятие Якубовичем Зимнего дворца рассматривалось как часть общего плана, но даже эта часть должна была осуществляться более чем двумя полками — гвардейским морским экипажем и измайловцами, поддержанными конно-пионерным эскадроном. Следовательно, согласно этой концепции, наличие на площади только одного полка принуждало к выжиданию. По мнению декабристов, необходимо было ждать присоединения новых частей для действия. Во время этой первой ситуации отсутствие диктатора сначала могло и не вызывать особых волнений: ведь диктатор на то и диктатор, чтобы знать, где ему находиться и что предпринимать. Может быть, он уже ведет переговоры с Сенатом?
Но время шло, а полки не шли. Минуло более двух часов. Сенат был пуст, и входить в Сенат с требованиями было бесцельно. Первая продуманная и наиболее «законная» с виду ситуация терялась сама собой, и план действий, очевидно, надлежало резко перестроить в более активной и более революционной форме. Но диктатора нет, а полк только один, «начинать» что бы то ни было не с кем. Наивное представление некоторых декабристов, что Сенат можно собрать «восклицаниями», явно не соответствовало действительности: восклицаний было сколько угодно, вся площадь гудела от криков, но Сенат и не думал собираться.
В конце этой первой ситуации резко нарастает тревога, а затем прямое негодование на диктатора, не сдержавшего своего слова, предавшего товарищей. Конечно, у декабристов — военных людей — не мог не возникнуть вопрос о выборе нового диктатора. Но по концепции восстания, принятой декабристами, все же надо было еще «ждать» прихода новых сил. Из кого же выбирать и над кем командовать? Московский полк на площади имел своих начальников. Ни один из них — ни Александр, ни Михаил Бестужевы, ни тем более Щепин-Ростовский — не рассматривал и не мог рассматривать себя как кандидата в диктаторы. По их представлению диктатор выбирался голосованием. Чье-либо предположение о возможности захватить в этот момент диктаторство они восприняли бы как тяжелое обвинение, даже рассматривали бы как оскорбление, нанесенное их чести. Согласно их пониманию вещей, они не претендовали быть руководителями и гордились тем, что были в военном подчинении избранного революционного начальника.
Как держало себя революционное каре в эти трудные первые часы? Геройски. Нельзя дать иного ответа. Оно не дрогнуло перед генерал-губернаторскими уговорами, оно решительно смело со своего пути Милорадовича — эту препятствующую силу, оно презрело уговоры начальника гвардейской пехоты генерала Воинова, оно не склонилось перед митрополитом с крестом в руках. Заградительная цепь восставших прекрасно выполняла на площади свою задачу: через нее, по-видимому, не удалось пробиться ни свитским офицерам, ни жандармам, ни Бибикову, ни первоначально самому Милорадовичу. Наконец, будучи одни на площади, московцы геройски отразили ружейным огнем атаки конной гвардии — натиск тысячи первосортных конников, двинувшихся на их ряды.
Декабристы-начальники в этот момент вели себя, несомненно, стойко. Каховский убил Милорадовича, Оболенский штыком повернул лошадь генерал-губернатора и ранил его, прервав его речь к войскам. Оболенский — начальник штаба — вообще был активной и в известной мере централизующей силой. Мы видим его во все решительные и трудные моменты восстания. Он совершил быстрый и целенаправленный объезд казарм еще до рассвета. Он был полностью осведомлен о том, как идет присяга. Он был на своем месте во время переговоров Милорадовича и резко прервал их. Он налицо во время переговоров митрополита, он прервал и эти переговоры. Он активно и решительно охраняет стойкость, боеспособность каре восставших. Надо думать, что разведка Якубовича тоже организована была им или с его согласия. Таким образом, у Оболенского была явно стойкая и последовательная линия поведения.
Каховский, убивший Милорадовича, ранивший свитского офицера и активно вмешавшийся в проповедь митрополита, явно хотел «искупить» свой утренний отказ от цареубийства. Можно сказать, что пуля, предназначенная для Николая, полетела в Милорадовича. Каховский, сверх того, ездил связным в гвардейский морской экипаж, побуждая его к выходу. Каховский немало сделал и для выхода лейб-гренадер, недаром же он воскликнул: «Каков мой Сутгоф!», когда первая рота лейб-гренадер влилась в ряды восставших.
А Рылеев? Его полномочия как фактического начальника штаба подготовки восстания, естественно, истекали в предрассветные часы. Он не был военным и по давно задуманному плану уступал место избранным революционной организацией военным руководителям с диктатором во главе. Все было задумано и устроено именно так, что на площади все полномочия передавались военному диктатору. Рылеев не мог и не имел права, с точки зрения декабристов, диктаторствовать на площади. С утра он держал самую тесную связь с Трубецким. Еще затемно Трубецкой был у него, и потом Рылеев с Пущиным поехал к нему. Рылеев был полностью в курсе событий, не имея возможности знать лишь об одном и самом главном — об измене Трубецкого. На площади некоторым слабым отблеском, «последействием» его прежней роли является его участие в посылке Якубовича на разведку, его хлопоты о связи с другими полками. Он сыграл активную роль в выводе на площадь лейб-гренадер. А дальше он «побежал искать Трубецкого» и больше на площади не появлялся — все искал его! Сколько трагизма в этом свидетельстве. И каким поклепом на этого выдающегося дворянина-революционера является домысел одного из позднейших исследователей, по которому вся трагедия Рылеева заключалась якобы в том, что «Рылеев-революционер выкипел в словесном пламени предыдущих дней» 26, — дней разработки плана восстания! Разве дело было в том, что он много ораторствовал? Да он всю бы кровь свою отдал, чтобы «найти» Трубецкого, восстановить задуманный ход событий, во имя которого он давно хотел отдать и действительно отдал свою жизнь. Он предвидел свою гибель («Известно мне, погибель ждет...») и думал, что «все-таки надо». История показала, что он был прав.
Между часом и двумя на площади создается вторая ситуация, резко отличная от первой. По всему видно, что эта ситуация несколько короче первой по времени. Первая длится более двух часов, с одиннадцати часов утра до второго часа дня; вторая длится несколько менее двух часов — со второго часа дня примерно до четырех — начала пятого, кончаясь появлением артиллерии в царском окружении и картечью.
Отличие второй ситуации от первой создается приходом новых восставших войск. Пришло два новых полка: почти в полном составе гвардейский морской экипаж — свыше 1100 человек и лейб-гвардии гренадеры — около 1250 человек, всего не менее 2350 человек, т. е. сил прибыло в общей сложности более чем втрое по сравнению с начальной массой восставших московцев (около 800 человек), а в целом число восставших увеличилось вчетверо27. Впервые между часом и тремя возникает долгожданная ситуация сбора войск. Это увеличение сил восставших отражено в факте выбора нового диктатора. По концепции восстания выбор нового диктатора, собственно, и мог быть совершен только после сбора восставших войск на условленном месте.
То, что декабристы предполагали совпадающим или почти совпадающим во времени (прибытие на площадь отдельных восставших полков), реально оказалось резко разорванным во времени, отделенным друг от друга двумя или более часами. Создалось даже вообще совершенно не предвиденное и противоречившее концепции декабристов положение: на площадь пришли присягнувшие Николаю полки (лейб-гренадеры).
Почему же произошло это непредвиденное запоздание сбора воинских частей? О трудностях, создавшихся в связи с выводом новых частей, уже говорилось. Отказ Якубовича, казалось, срывал весь план выхода моряков, но своевременные распоряжения Рылеева в известной мере восстановили разорванное звено: моряков вывел Николай Бестужев. Для вывода моряков пришлось силой освободить из-под ареста их командиров. Должен ли был Николай Бестужев полностью восстановить функцию Якубовича, т. е. вести матросов на захват Зимнего дворца? Очевидно, он не имел никаких иных поручений, нежели те, какие выполнил: вывести моряков и влить их в число участников восстания. Моряки, следуя правилам военного устава, «спешили на выстрелы». Все дальнейшее зависело от воли диктатора. Поздний выход моряков, таким образом, вполне объясняется чрезвычайно сложной ситуацией, создавшейся в казармах, неявкой Якубовича, сменой предводителя, арестом начальников восставших частей, их освобождением.
Поздний выход лейб-гренадер (после присяги) имеет также свои мотивы, разобранные выше. Учтем и дальность расстояния гренадерских казарм от Сенатской площади. И матросы (отчасти) и лейб-гренадеры, особенно последние, не просто пришли на Сенатскую площадь, а явно пробились через плотное кольцо окружения императорской гвардии. Противопоставление восставших сил императорской России было очень резким, их антагонизм был выявлен очень отчетливо, явно.
Но именно в момент сбора полков действовать было уже поздно. Окружение восставших правительственными войсками, более чем вчетверо превосходившими восставших по численности, было уже завершено. По подсчетам Г. С. Габаева, против 3 тыс. восставших солдат было собрано 9 тыс. штыков пехоты, 3 тыс. сабель кавалерии, итого, не считая вызванных позже артиллеристов, не менее 12 тыс. человек. Из-за города было вызвано и остановлено на заставах в качестве резерва еще 7 тыс. штыков пехоты и 22 эскадрона кавалерии, т. е. 3 тыс. сабель; иначе говоря, в резерве стояло на заставах еще 10 тыс. человек, не считая гарнизонных частей и разбросанных в окрестностях Петербурга других резервных частей, могущих быть вызванными по первому требованию28.
Даже во время нашествия Наполеона столица Российской империи охранялась куда слабее — только одним корпусом Витгенштейна...
Таким образом, анализ причин разгрома восстания есть прежде всего выявление классовой ограниченности той дворянско-революционной концепции восстания, с краха которой и началось великое накопление Россией революционного опыта. Этот опыт был в какой-то мере исходным и для последующего создания теории искусства восстания, окончательно выработанной лишь в последний период русского революционного движения. Тезис Герцена «декабристам на Сенатской площади не хватало народа» и был первым усвоением горького урока, который был дан общественному движению в разгроме восстания декабристов.
Декабристы искали форм организованного восстания. Они были противниками «пугачевщины» — стихии народного «мятежа», лишенного единого руководства (они имели в виду свое руководство, дворян-революционеров). Декабристы стремились к организованному восстанию. Они разработали план восстания. Организующей и воплощающей его силой должна явиться диктаторская воля революционера-дворянина (избранного революционной организацией диктатора), ведущая войска во имя блага Дало о штабс-капитане Александре Бестужеве народа при пассивном сочувствии последнего. Понятие «народ» отделялось декабристами от условного понятия бунта «черни» — анархической силы безначалия и грабежа, лишенной, по их представлению, каких бы то ни было идейных мотивов борьбы. В этом отношении замечательны слова Булатова, сказанные на совещании у Рылеева: «Итак, друзья, вместо невиданного добра, чтобы не сделать нам вреда народу; не забудьте, при открытии нами огня чернь во всех частях города может опустошать домы и наносить большое зло народу и городу» 29. Завалишин так формулирует причину, почему декабристы не хотели принять содействия народа: они боялись, «чтоб вместо содействий восстанию от народа не дать ему скорее только случай к грабежу и насилию тем более, что подобные опасения вполне оправдывались тем, что, требуя оружия, кричавшие прибавляли: «Мы вам весь Петербург в полчаса вверх дном перевернем»». Необходимо отметить, что Завалишин уже в 30-х годах критикует это положение, т. е. осознает урок, данный горьким опытом декабристов, и пишет, что с тактикой декабристов в этом вопросе «нельзя, однако, вполне согласиться».
Величайшая сила движения — конечная, глубинная солидарность правительственных частей с восставшими частями — сознавалась декабристами. Расчет, что свои не будут стрелять в своих, характеризует идеологию восстания. Но декабристы не сумели использовать этой силы и по причине классовой ограниченности своей революционности не только заняли пассивную позицию, но и, так сказать, затормозились этой силой, не сумев стать хозяевами ситуации. Завалишин следующим образом формулирует это своеобразное положение: декабристы не хотели начать «собственной атаки», чтобы «не вынудить внезапным нападением какой-нибудь благоприятно расположенный полк к действию против себя в видах собственной обороны». Он, правда, критикует эту тактику в годы, когда писал мемуары, и приходит к справедливому выводу: «Неподвижность явно была принимаема всеми за знак нерешительности, что парализовало решимость всех полков, готовых и ждавших случая принять также участие в восстании... Через тех же нестроевых, которые приходили от полков, легко можно было предупредить их, что предпринятое движение будет вовсе не с враждебною целью против них, а чтоб дать им возможность и удобный случай объявить себя на стороне восстания, хотя бы бросившись навстречу и смешавшись в рядах». Но все это — уже позднейшие рассуждения 30.
Вся история русского революционного движения со стороны тактической представляет собой поиски форм организованного восстания, направляемого единой революционной волей к единой цели. Лишь народнические теории, особенно бакунизм, давали примеры тактик, основанных на стихии крестьянского «мятежа», который якобы готов подняться «по первому слову» и, разыгрываясь без руководства, все же приведет к желанной цели — победе революции и свержению старой власти. По сравнению с этими анархистскими концепциями народного «мятежа», идеология декабристов, несомненно, выше: она ищет организованного и руководимого восстания. Конечно, она воплощает эти поиски в крайне несовершенное, практически неудачное военное восстание, руководимое дворянами-революционерами во имя интересов народа и при пассивном его сочувствии, но без активного участия народа. В этом неумении и классовом нежелании сделать народ активной силой движения и раскрывается ленинское положение «страшно далеки они от народа» 31. Но сама идея организованного и руководимого восстания является плодотворной идеей. Идея Герцена — Огарева в конце 50-х годов организовать «повсюдное» восстание, «идущее строем», возглавленное революционными войсками, за которыми в строю идет восставший народ, как бы утопична она ни была, безусловно является следующим этапом развития этой же идеи организованного и руководимого восстания в русском революционном движении. Связь этой концепции с опытом декабристов несомненна, ее практическая слабость опять-таки показана неудачным исходом, нереализованными замыслами.
Развитием той же идеи в русском революционном движении является тактическая сторона в прокламации Чернышевского «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Этот революционный документ пронизан мыслью единого, одновременного народного восстания, организованного по сигналу революционного руководства; в восстании действует вооруженный и даже в какой-то мере обученный военному делу народ.
Единственно правильное решение глубокой и плодотворной задачи — разработки идеи организованного и руководимого народного восстания, восстания под гегемонией единственного, до конца революционного класса — пролетариата— дала партия большевиков, партия Ленина. Учащаяся молодежь нередко задает вопрос, могли ли бы декабристы победить. Историку в подобных случаях запрещено сослагательное наклонение. Если не «менять» произвольно создавшихся условий их действий (включая сюда, разумеется, и рылеевский вывод, «что Трубецкой и Якубович изменили», сохраняя неожиданность смерти Александра I и вынужденную дату восстания), они и не могли победить.
Дело декабристов оказалось трудным и потребовало в дальнейшем огромного напряжения народных сил и глубокой работы революционного движения. Многие последующие поколения революционеров хотя и горели идеей открытого революционного выступления, но не смогли воплотить ее в жизнь. Открытое революционное вооруженное выступление осуществилось после восстания декабристов лишь через восемьдесят лет — в 1905 году, но осуществилось уже как движение народных масс под гегемонией единственного, до конца революционного класса — пролетариата.
Лишь Великая Октябрьская социалистическая революция «походя», «мимоходом», как сказал В. И. Ленин, решила вопросы буржуазно-демократической революции в России — ровно через сто лет и один год после организации первого тайного общества декабристов (1816—1917). «Мы решали вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как «побочный продукт» нашей главной и настоящей, пролетарски-революционной, социалистической работы», — писал Ленин в своей статье «К четырехлетней годовщине Октябрьской революции» 32.
Но дело декабристов «не пропало» (Ленин). 33.Декабристы не только задумали, но и организовали первое в истории России выступление против самодержавия с оружием в руках. Они совершили его открыто, на площади русской столицы, перед лицом собравшегося народа. Они действовали во имя сокрушения отжившего феодального строя и движения своей родины вперед по пути закономерного общественного развития. Идеи, во имя которых они восстали, — свержение самодержавия и ликвидация крепостничества и его остатков — оказались жизненными и долгие годы, в сущности целое столетие, собирали под знамена революционной борьбы последующие поколения. В стране победившего социализма, в стране, строящей коммунизм, мы чтим память восставших дворянских революционеров-декабристов — первых борцов против самодержавия и крепостничества.
