В семейной переписке Сергея Муравьева-Апостола до сих пор не было представлено писем к его мачехе, второй жене его отца, Прасковье Васильевне, урожденной Грушецкой, хотя они, несомненно, существовали. Ниже публикуется одно из двух писем к ней, сохранившихся в архиве семьи Гурко. По-видимому, они попали туда через Марианну Владимировну Гурко, жену единственного сына Прасковьи Васильевны, Василия Ивановича Муравьева-Апостола, которая пережила его более чем на 10 лет. Первое письмо относится к осени 1824 г., второе — к осени 1825 г.
Прасковья Васильевна Грушецкая, младшая дочь сенатора Василия Владимировича Грушецкого (1743–1813) и Евдокии Васильевны Долгоруковой (1744–1811), родилась в Москве 28 марта 1780 г., а умерла в начале 1852 г. в Зверином монастыре в Новгороде (мимоходом упомянем о до сих пор существующей путанице: поскольку на сохранившейся плите, по-видимому, фигурировало имя ее мужа как часть традиционной формулировки «[жена]... сенатора и кавалера Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола…», то иногда считается, что там похоронен он сам). Когда произошло ее знакомство с Иваном Матвеевичем Муравьевым-Апостолом точно неизвестно, жила она с родителями в Москве, куда в начале 1812 г. приехал и Иван Матвеевич, а перед приходом Наполеона и Грушецкие, и Муравьевы эвакуировались в Нижний Новгород. В апреле 1813 года умер отец Прасковьи, и спустя всего два месяца, 6 июня 1813 года, она вышла замуж за Ивана Матвеевича, не соблюдя положенный траур. Така любовь! (см. Н. М. Муравьев. Сочинения и письма. Иркутск, 2001, стр. 359). Впрочем, не обошлось без подозрений в корысти — Прасковья Грушецкая была богатой невестой, ее приданое, включавшее в себя дом и земельные участки в Москве, имения в Московской, Рязанской, Тамбовской губерниях, сильно поправило материальное положение Ивана Матвеевича. В письме отцу из Ганау от 18.11.1813 Сергей передает приветы своей новоявленной мачехе («présenter mes respects à ma belle-mère», см. сб. «Декабристы. Материалы для характеристики» М., 1907, стр. 12), позже в письмах он станет называть ее Maman, по собственной воле или по желанию отца, неизвестно, в письмах 1821–23 гг. он всегда упоминает ее самым доброжелательным образом, так что отношения их были, по-видимому, очень хорошими. К тому же Сергею, как очень религиозному человеку, могла импонировать религиозность Прасковьи, которая выделяла ее из остальной семьи.
В браке у Прасковьи родилось 4 детей:
— Евдокия, названная в честь матери Прасковьи (18.07.1814, Москва — 01.08.1850, С.-Петербург), в семье именовалась Дунюшка. в браке с 06.07.1847 г. за князем Александром Петровичем Хованским. (О ее рождении упоминает в письме к Ф. П. Ожаровскому от 20.07.1814 ее отец, см. ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 4. Л. 29. Запись в метрической книге: о рождении — ЦГА Москвы. Ф. 203. Оп. 745. Д. 192. Л. 76; о смерти от родов — ЦГИА СПб. Ф. 19. Оп.124. Д.722. Л. 216 об.).
— Елизавета, названная в честь умершей в 1814 г. старшей сестры Елизаветы Ожаровской (27.09.1815, Москва — 1874?), в семье ее называли Лилинька. Замужем с 30.07.1847 г. за бароном Людвигом фон Стальтингом, вюртембергским подданным. (О ее рождении сообщает в письме к Ф. П. Ожаровскому от 11.10.1815 ее отец, см. ГА РФ. Ф. 1002. Оп. 1. Д. 4. Л. 56. Запись в метрической книге: о рождении — ЦГА Москвы. Ф. 203. Оп. 745. Д. 197. Л. 365 об. – 366).
— Василий, названный в честь отца Прасковьи (23.08.1817, Полтава — 18.02.1866, Хомутец), он же Васинька. В браке с Марианной Владимировной Гурко (1825? – 1884) с 07.09.1846 г., родных/законных детей не имели, удочерили воспитанницу Ольгу. (Дата смерти взята из прим. 21 к письму С. Муравьева-Апостола отцу от 14.05.1821).
— Анастасия, вероятно, названная в честь сестры Прасковьи (май 1821 г., Хомутец — 1823 г. там же).
Первое письмо от 17 октября 1824 г. касается в основном семейных дел. Сергей вернулся из Житомира – там находилась Главная квартира 3 пехотного корпуса, куда в начале сентября выдвинулся его батальон на 2-х месячное дежурство (см. РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Д. 699.). Более раннее возвращение в Васильков – 17 октября, вероятно случилось из-за весьма обширного абсцесса, из-за которого рука практически не действовала. Абсцессы, как видно из других его писем, случались с Сергеем регулярно, что дает основание предположить довольно слабый иммунитет и staphylococcus aureus, трудно изводимый и в наше антибиотиковое время.
Между прочим, по возвращении он должен был снова взяться за судебное дело майора Борщова, которое на него навесили еще весной 1824 г. (см. РГВИА. Ф. 16231. Оп. !. Д. 699. Л.43), сделав презусом, но, судя по документам, всю осень следствием в Фастове занимался капитан Козлов, назначенный замещать Сергея, пока тот был в карауле (РГВИА. Ф. 16231. Оп. 1. Л. 743. Л. 25 об.). Суд этот Сергея тяготил, и, несмотря на требования начальства ускориться, он манкировал своими обязанностями и не участвовал в заседаниях до февраля 1825 года! Но мачехе, конечно, об этом не писал.
Нахождение в Москве части семейства Муравьевых-Апостолов было связано со свадьбой младшей сестры Сергея, Елены (1799 – 12.04.1855), с Семеном Васильевичем Капнистом (1791–1844). Они должны были пожениться еще в 1823 году, но свадьбу перенесли из-за траура по отцу Семена. А в начале 1824 г. Иван Матвеевич получил назначение в Сенат и рванул с семьей в Петербург, увезя с собой и Елену. В итоге пара обвенчалась в Москве 20 августа, со стороны невесты свидетелями были ее отец, Прасковья и упомянутая в письме Федосья Васильевна, тетка последней. Учитывая, что венчание происходило в Петропавловской церкви на Новой Басманной, где эта почтенная дама была давней прихожанкой, она, видимо, и договаривалась о нем (см. ЦГА Москвы. Ф. 203. Оп. 745. Д. 249. Л. 647).
Что случилось с Матвеем в Москве, чему так витиевато радуется Сергей, неясно. На свадьбу он опоздал (его не записали свидетелем, хотя присутствующий брат невесты обычно указывается таковым), и уехал из Москвы в Малороссию вместе с Капнистами. причем его отъезд соратники по тайному обществу восприняли отрицательно, так, Павел Пестель говорил, что «отец сослал Матвея Муравьева в деревню». Можно предположить, что напряжение между Матвеем и его отцом разрешилось мирно и безболезненно. Старший сын, проведя целый год в Петербурге, никак не устроил ни своей карьеры, ни брака с богатой невестой — такое могло серьезно разочаровать Ивана Матвеевича. Сам-то он приехал в Петербург не развлекаться, а служить!
Обращает на себя внимание чрезвычайно почтительный стиль этого письма, некоторые обороты словно позаимствованы из какого-нибудь Письмовника. Но, Сергей, думается, вполне искренен в своей признательности к мачехе.
Письмо написано очень разборчивым почерком (нечастый случай для Сергея, возможно, это влияние двухнедельной болезни правой руки?), по-французски, приводится оригинал и перевод.
1
РГВИА. Ф, 232. Оп. 1. Д. 6. Л. 2 – 2об.
C'est encore à Gitomir que j’ai reçu l’aimable lettre que vous avez eu la bonté de m'écrire, Ma chère Maman; je n'ai pu y répondre plutôt à cause d’un abcès au bras droit, qui m’a duré pendant deux semaines, pendant lesquelles il n’a été impossible de m'en servir. À présent que je me porte bien; mon premier soin est de vous remercier, Ma chère Maman, pour vos bontés pour moi, et pour chacun de nous, l'amitié, avec laquelle vous me parlez de Mathieu et m'annoncez l'heureux résultat de son séjour à Moscou, m’a profondément touché; mon cœur c'est rempli de joie a cette heureuse nouvelle, et j’aime à me livrer à la douce espérance que cela ne reviendra plus, comme vous me le dites; j'en' ai pour garanties l’indulgente bonté de Papa, l'expérience que toutes les leçons ont donnés(?) à Mathieu et vos faires, Ma chère et bonne Maman, toujours si actifs et si délicats, dont j’ai déjà été tout de fois témoin. Je devine bien qu’il y a beaucoup (об.) de vous dans tout cela; aussi comment pourrons - nous jamais vous pouvez toute notre reconnaissance! Ce sentiment, dont mon cœur est plein, me prouve bien la vérité de votre amiable citation de M[ada]me de Sévigné “que la sentiment ne le paye que de la même monnaye”, et viola pourquoi, Ma chère Maman, vous devez comptez toujours sur le dévouement sans bornes et le plus profond amour de chacun de nous; et croyez qu’il est bien doux de vous le dire a celui qui embrasse Дунюшка, Лилинька et Васинька en tendre frère et vous baise les mains en fils respectant et dévoué
Serge Mouravieff Apostol
Vassilkow
Le 19 octobre 1824
Je me décidé à vous adresser cette lettre à Moscou, Ma chère Maman, ne sachant pas si vous êtes encore loger cette ville ou bien à Pétersbourg; Je vous prie donc présenter vous profonds respects à la Princesse Федосья Васильевна, si cette lettre vous parvient à Moscou; j'espère bien que sa toux, qui vous inquiétait, est actuellement tout à fait passée. Je vous annonce aussi, Ma chère Maman, que j'ai régulièrement écrit à Papa et que j'espère bien qu'actuellement mon silence ne lui donne plus d'inquiétudes et je termine en vous.
Перевод
Еще в Житомире я получил любезное письмо, которое вы были так добры написать мне, моя дорогая матушка; я не мог ответить на него из-за нарыва на правой руке, который продолжался у меня две недели, в течение которых было невозможно ею пользоваться. Теперь, когда у меня все хорошо, моя первая забота — поблагодарить вас, моя дорогая матушка, за вашу доброту в течение нескольких месяцев и за каждого из нас, дружба, с которой вы рассказываете мне о Матвее и извещаете о счастливом исходе его пребывания в Москве, глубоко тронула меня; мое сердце полно радости от этой счастливой новости, и мне приятно предаваться сладкой надежде, что это не повторится, как вы мне говорите; я полагаю гарантией этому — снисходительная доброта папиньки, опытность, которые все уроки преподали Матвею, и ваши поступки, моя дорогая и добрая матушка, всегда деятельные и деликатные, свидетелем которых я уже не раз был. Я легко догадываюсь, что во всем этом много от много вашего участия; как же мы можем в полной мере выразить свою благодарность! Это чувство, которым переполнено мое сердце, доказывает мне истинность любимой вами цитаты мадам де Севинье1 «за чувство следует платить лишь той же монетой», и поэтому, моя дорогая матушка, вы всегда должны рассчитывать на безграничную преданность и глубочайшую любовь каждого из нас; и поверьте, это поистине приятно говорить вам тому, кто обнимает Дунюшку, Лилиньку и Васиньку как нежный брат и целует ваши руки как почтительный и преданный сын.
Сергей Муравьев, Апостол
Васильков
19 октября 1824 г.
Я решился адресовать вам это письмо в Москву, моя дорогая матушка, не зная, живете ли вы еще в этом городе или уже в Петербурге2; поэтому прошу Вас выразить свое глубокое почтение княжне Федосье Васильевне3, если это письмо дойдет до вас в Москве; я очень надеюсь, что ее кашель, который вас беспокоил, в настоящее время полностью прошел. я также извещаю вас, моя дорогая матушка, что я регулярно писал папиньке и очень надеюсь, что в настоящее время мое молчание больше не доставляет ему беспокойства, и с тем я прощаюсь с вами.
2
Второе письмо от 22 ноября 1825 г. сохранилось не полностью, только 1 лист, и оно — о душевном состоянии его автора, никаких событий в доступной нам части не упоминается. Конечно, в ноябре предаваться унынию совершенно естественно, однако, грустные письма родне он писал еще в конце сентября, во время отпуска. Причина грусти понятна — в 1821–23 гг. свой отпуск после летних лагерей (армейских тренировок и маневров), Сергей проводил вместе с семьей в Хомутце, но с 1824 г. все меняется. «Батюшка пишет мне из Петербурга, что он отъезжает в Москву, где проведет праздники, а после возвратится в Хомутец и пробудет в деревне месяцы май и июнь, поедет потом на житье в Петербург по причине назначения его в Сенат. И так, прощай наша мирная деревенская жизнь!... Хомутец превратится в пустыню и я по крайней мере вздыхаю о себе, когда помышляю об ужасном разстоянии, которое меня разделяет от батюшки и матушки» – жалуется он своему другу С. В. Капнисту 24 апреля 1824 г. (Павловский И.Ф. Из прошлого Полтавщины: К истории декабристов. Полтава, 1918. С. 20).
В Хомутце остается один брат Матвей, тоже любитель приуныть, да две замужние сестры в соседних имениях. Совсем не та атмосфера, что раньше! А ведь время в семейном кругу он вспоминает как лучшее и приятнейшее в своей жизни, постоянно возвращаясь к этой теме – «ежели б мне можно было вырваться, как я б поскакал в Хомутец!» Вероятно, желание обрести спокойствие в семейном кругу имело в своей основе и давнее, но не исполнимое желание оставить военную службу «и погрузиться в любезную безвестность». Впрочем, не обязательно бездеятельную, просто «мог бы быть гораздо более полезен для других и для себя, если бы был свободен от службы» (Письма отцу 1821–23 гг./ Письмо 14.05.1821).
Нельзя также не упомянуть еще одну прозаичную, но чувствительную причину для грусти – отсутствие денег. Аккурат накануне, 20 ноября, Сергей «жаловался на бедность и что отец ему ничего не присылает» своему кузену Артамону Муравьеву (ВД.19. Дело ротмистра Семичева, с.115). Примечательная жалоба, ибо корыстным Сергей никогда не был, но, как известно, с деньгами не так хорошо, как без них плохо.
Осень 1825 г. была довольно насыщенной с точки зрения тайно-общественной жизни Васильковской управы: сперва открытие и союз с Обществом соединенных славян в Лещинском лагере, последующие контакты с ними и одновременно — с Павлом Пестелем, планирование выступления в 1826 г. Письмо к мачехе написано между встречей в Василькове с Артамоном Муравьевым 20 ноября, и приездом несколькими днями позже А. О. Корниловича (принятого Сергеем в тайное общество весной 1825 г), брата Матвея, и наконец 27 ноября — члена Тульчинской управы Южного общества Н. А. Крюкова, сопровождавшихся обсуждениями что делать и кто начнет. Крюкову Васильковская управа показалась весьма боевито настроенной: «судя по известиям недавно ими полученным, кажется нельзя было предполагать никакой опасности; что напротив того все идет очень хорошо; что у них все уже совершенно готово к начатию возмутительных действий, которые предположено было открыть в мае месяце 1826 года, когда войска выступят в лагерь; что если нужно будет то начнут и прежде; что если правительство начнет арестовывать Тульчинских членов, тогда пусть дадут им знать о сем; что у них готовы 12 или 15 человек решившихся на все что им прикажут» (ВД.11, Следственное дело поручика Крюкова 2-го, с.366).
Такие две параллельные реальности Сергея Муравьева-Апостола в его последнюю осень.
Хотелось бы надеяться обнаружить когда-нибудь остальную часть письма, но неизвестно случится ли это, так что мы считаем возможным опубликовать то, что есть. Почерк этого письма оставляет желать лучшего, листы просвечивают, поэтому несколько слов скорее угаданы, чем расшифрованы.
2
РГВИА. Ф, 232. Оп. 1. Д. 6. Л. 3-3об.
Wassilkow le 22 Novembre 1825
Ma chère et bonne Maman, a présent que j’ai achevé ma lettre à Papa, pour vous rassurer, l’un et l’autre, autant qu’il est en moi, sur le découragement, que vous avez assez remarqué dans la lettre que je vous ai écrite de Chomoutetz. C’est un besoin de mon cœur de vous exprimer ma reconnaissance pour votre bonne sollicitude pour moi, et de vous remercier pour le vœu que vous ajoutez au bas de la lettre de Papa; combien je donnez ai su gré? _ Vous avez compris mon voeux, ma chère Maman: passer mes jours auprès de vous et de mon bon Papa, voir vous et tous les notres, jouissants de toute la félicité qui est le lot de l'homme ici-bas, voilà comme je comprend le bonheur. _ Je vous assure que je ne changerai pas celui-là (об.) contre le sort le plus saillant du monde. Je n’y pourrais trouver au bout du compte que la satisfaction de ma vanité, tandis que je suis bien persuadé au contraire que le bonheur, comme je le comprends, peut se procurer par le raisonnement autant que par le sentiment. On n’a qu'à approfondir l’existence pour voir que tout autre bien-être est si mesquin, qu’il ne peut remplir les devoirs d'une âme tout soit peu élevée. _ C’est à décussé de cette idée que se ne fait du bonheur, du tems, qui s’en va pour [ne] plus revenir, de mon éloignement si prolongé de tous êtres qui me sont chers, que mes lettres soit quelquefois très peu tristes, et vous découvrez que c’est bien naturel, car vous ne deviez(?) pas de l’amour, du respect a…
[конец листа, текст обрывается в середине фразы]
Перевод
Васильков, 22 ноября 1825
Моя дорогая и добрая матушка, теперь, когда я наконец закончил свое письмо батюшке, чтобы успокоить вас, одного и другого, в той мере, в какой это есть во мне, относительно уныния, которое вы достаточно заметили в письме, которое я вам написал из Хомутца. Это необходимость моего сердца — выразить мою признательность за вашу заботу обо мне, и поблагодарить вас за пожелание, которое вы добавили внизу письма батюшки: скольким же я вам обязан(?). Вы поняли мое желание, моя дорогая матушка: провести мои дни рядом с вами и моим добрым батюшкой, видеть вас и всех наших наслаждающихся всем счастьем, которое выпадает на долю человека на этом свете — вот как я понимаю счастье. Я уверяю вас, что я не променяю это на самую выдающуюся участь в мире. В конце концов я могу найти там только удовлетворение своего тщеславия, в то время как я напротив совершенно убежден, что счастье, насколько я его понимаю, может пользоваться рассудком так же, как и чувством. Достаточно погрузиться в глубины бытия, чтобы увидеть, что любое другое благополучие столь жалко, что не может исполнить задачи души, хоть немного возвышенной. Именно испытывая разочарование(?) от этой мысли, я омрачаю свое счастье, время, которое уходит чтобы больше [не] вернуться, мое столь долгое удаление от всех дорогих мне существ, поэтому мои письма иногда несколько печальны, и вы найдете, что это вполне естественно, поскольку вы не обязаны проявлять ни любовь, ни уважение к… [конец листа]