Ф. Ф. Болонев. Декабристы о семейских.

Декабристы внесли существенный вклад в различные области человеческих знаний. Многие научные и теоретические проблемы они старались разрешить, находясь в сибирской ссылке. Естественно, что их привлекало население этого края изгнания, его культура и быт, национальные особенности, умственное развитие и пр. Но этнографическая сторона их деятельности изучена недостаточно.

Еще в 1925 г. М. К. Азадовский отмечал: «Особенно мало осведомлены мы о работах декабристов в области этнографии... Между тем несомненно, что интерес к окружающим людям и их быту занимал одно из первых мест среди общенаучных интересов декабристов.

И в письмах, и в воспоминаниях декабристов мы встречаем немало интереснейших наблюдений, которые, к сожалению, еще недостаточно использованы этнографической наукой»^[1]. Эти замечания известного исследователя отечественной культуры остаются в силе и поныне. Драгоценные крупицы наблюдений декабристов о русских старожилах края, собранные воедино, составят яркую мозаичную панораму быта и культуры русского населения. Многие аспекты изучения народов Сибири в декабристоведческой литературе нашли довольно полное отражение и встречаются в работах самого различного направления. Несмотря на обилие работ о декабристах и их деятельности в Сибири, до сих пор не раскрытым остается один из любопытных аспектов — наблюдение декабристов над старообрядцами Забайкалья. В письмах, дневниках, воспоминаниях и отдельных работах декабристов, которые были близко знакомы с семейскими, постоянно находим отзывы об этой своеобразной группе русского населения Сибири.

Можно предположить, что семейские видели в декабристах своих собратьев по ссылке. Декабристов интересует и волнует жизнь сибирских крестьян, не знающих крепостной неволи, издевательств и насилия помещиков, живущих «миром», т. е. общиной, а потому, по их убеждению, более смышленых, бойких, начитанных, по сравнению с кресть­янами Европейской России (см. об этом у Н. В. Басаргина^[2] и др.). Все это имело немаловажное значение для идеологических и теоретических убеждений декабристов, для подкрепления их взглядов о необходимости освобождения крестьянства, его раскрепощения.

«Страшно далекие от народа» в начальный период подготовки переворота и во время выступления, они только в сибирский период их ссылки начинают осознавать свою оторванность от народных масс и живо интересоваться их жизнью. Жизнь сибирского крестьянства, казачества и аборигенов края была в поле постоянного и пристального наблюдения ссыльных дворянских революционеров.

Отзывы декабристов о семейских разбросаны по многим их работам. Наибольший интерес представляют записки, дневники и воспоминания братьев Н. и М. Бестужевых, А. П. Беляева, А. Е. Розена, И. Д. Якушкина, В. И. Штейнгеля и др. Наблюдения декабристов над жизнью старообрядцев оказались настолько яркими, что II. А. Некрасов использовал их при описании с. Тарбагатай в поэме «Дедушка»^[3]. Некоторые выдержки из этих наблюдений приведены в работе А. М. Селищева^[4], а также в нашей книге «Народный календарь семейских Забайкалья» (Новосибирск, 1978, с. 25–27).

В декабристоведческой литературе исследуемый нами сюжет уже. упоминался. Так, В. К. Соколова, рассматривая взгляды декабристов на этнографию и фольклор, отмечает, что «среди русских Сибири декабристы выделяли „семейских”»^[5]. В ее работе дается и правильная оценка наблюдений декабристов над бытом и жизнью семейских, подчеркивается классовая дворянская ограниченность декабристов. Почти такая же оценка деятельности декабристов по этому вопросу дана и В. Е. Гусевым^[6]. Но подробно тема эта еще не была рассмотрена и серьезность интереса декабристов к семейским надлежащим образом не оценена.

Известно, что переход декабристов из Читы в Петровский Завод в 1830 г. позволил им ближе ознакомиться с жизнью староверов. Во время этого перехода и были сделаны основ­ные наблюдения над семейскими, впоследствии вылившиеся в воспоминания декабристов о семейских.

^{Современная церковь в с. Тарбагатай.}

Сорок шесть дней декабристы находились в пути. Путь пролегал через Яблоновый хребет, вдоль по Уде через бурятские степи к Верхнеудинску и затем через села, населенные семейскими: Пестерево, Тарбагатай, Десятниково, Мухоршибирь, Хонхолой, Никольское и Харауз, о которых оставлены декабристами наиболее яркие воспоминания. Несмотря на изнурительные переходы по 20–30 верст в сутки, декабристы в дороге интересовались буквально всем. Их покорила красота забайкальской природы, но особенно важны их любопытные меткие описания встреч с бурятским и русским населением. Широко известны их высказывания о высоком умственном развитии бурят, об их шахматном, ювелирном и кузнечном мастерстве, о бурятском хозяйстве и т. д.^[7]

Привлекало их внимание и забайкальское казачество. «Казаки,— писал Евгений Оболенский,— удивили нас разнородными познаниями и развитием умственным, которое трудно было ожидать в таком дальнем краю...»^[8] Дружеские доверительные отношения с местным населением приводили к тому, что от декабристов «...никто ничего не таил, и русский, и инородец, и старожил, и поселенец, и казак, и рас­кольник открывали нам то,— писал Д. И. Завалишин,— чего никогда не открыли бы правительству. Оттого-то нам и можно было изучать край в действительной его истине»^[9].

Воздав должное красоте р. Селенги и миновав лесистые горы, декабристы вышли к поселениям старообрядцев.

^{Музей "Семейская старина" в с. Тарбагатай.}

Первым селением, где декабристы встретили старообрядцев, оказалось Пестерево, Но Пестерево, в большинстве своем заселенное старожилами, не произвело особенного впечатления на невольных путешественников. Но уже в с. Тарбагатай декабристы останавливались на дневку и имел­и возможность ближе увидеть жизнь и быт семейских крестьян этого селения, вступали с ними в разговоры на хозяйственные, религиозные и прочие темы.

Большинство декабристских описаний носит восторженный характер. Образец подобного описания находим у И. Д. Якушкина: «...Когда мы приблизились к Тарбагатаю, перед нами развернулся чудесный вид: все покатости гор, лежащие на юг, были обработаны с таким тщанием, что нельзя было довольно налюбоваться на них...

Жители староверческого этого селения вышли к нам навстречу в праздничных своих нарядах. Мужчины были в синих кафтанах, а женщины в шелковых сарафанах и кокошниках, шитых золотом. По наружности и нравам своим это были уже не сибиряки, а похожие на подмосковных или ярославских поселян. За Байкалом считают около 20 тыс. староверов, и туземцы называют их поляками»^[10].

Наиболее подробно о жизни и быте семейских пишет А. Е. Розен. Во время перехода декабристов из Читы в Петровский Завод он ведал снабжением декабристов продовольствием и, естественно, был более связан с населением. Его наблюдения относятся и разным сторонам жизни семейских и отражают преимущественно быт зажиточных крестьян. «От города Верхнеудинска мы свернули с большой дороги влево, через три перехода прибыли на дневку в обширное с. Тарбагатай, похожее с первого взгляда на хорошие села ярославские, приволжские по наружному виду жителей и просторных домов. Здесь на протяжении 50 верст кругом живут все семейские. Так поныне называются обитатели нескольких деревень, которых деды и отцы были сосланы за раскол большею частью из Дорогобужа и из Гомеля. Им дозволено было переселиться в Сибирь с женами и детьми, отчего и получили наименование <i>семейных или семейских</i>» (выделено нами.— Ф. Б.^[11]

Вероятно, к концу 20-х гг. XIX в. за этой группой русских старообрядцев закрепилось название «семейские». Хотя в обиходе было и другое название — «семейные». Это является еще одним подтверждением, что слово «семейские» происходит от слова «семья», ибо они были сосланы в Забайкалье семьями.

Далее тот же автор сообщает: «В Тарбагатае мы дневали и имели время и случай рассмотреть все подробно. Мне отведена была квартира одного из братьев Чебуниных». И вот что он увидел: «Дом в несколько горниц с большими окнами, крыши тесовые, крыльца крытые. В одной половине дома обширная изба для рабочих с русской печкой для стряпанья и печения, в другой половине. — от трех до пяти горниц чистых с голландскими печками, полы покрыты коврами собственного изделия, столы и стулья крашенные, зеркала с ирбитской ярмарки.

Избы и дома у них не только красивы углами, но и пирогами. Хозяйка наша Пестимья Петровна угостила нас на славу щами, ветчиною, осетриною, пирожками и кашицами из всех возможных круп от гречневой до манной и рисовой.— Во дворе, под навесом стояли все кованые телеги, сбруя была сыромятная, кони были дюжие и сытые, а люди, люди! Ну, право, все молодец к молодцу. Красавицы не хуже донских — рослые, белолицые, румяные. Короче сказать, все у них соответствовало одно другому: от дома до плуга, от шапки до са­пога, от коня до овцы — все показывало довольство, порядок, трудолюбие»^[12].

Касаясь религиозной и нравственной стороны их жизни, автор отмечает: «Семейские принадлежат не к вредным сектам, у коих при богослужении предаются разврату или бесче­ловечно себя истязают и изуродывают; они только не имеют священника, придерживаются древних церковных книг до времени Никона и старинных обрядов. Из среды своей избирают для себя чтеца и служителя. Можно причислить их к расколу беспоповщины^[13]. Как все старообрядцы, они не употребляют ни табаку, ни чаю, ни вина, ни лекарств, все это почитают за грех, они не прививают оспы, но видно вера их крепка — ни одного не встретили меж ними рябого. Они богомольцы, прилежно читают священное писание и строго соблюдают обряды свои.

Народ сильный и здоровый, поддерживает свою крепость, свое здоровье постоянным трудом и здоровою пищею. В мясоед каждый день имеет говядину или свинину, в пост — рыбу; не только в Доме, но и в амбарах видны довольство и обилие, но и в сундуках хранят капиталы. Между поселянами несколько хозяев нажили до ста тысяч рублей подрядами и доставками хлеба, зерном и мукою, торговлею с китайцами; по высокой цене продают им отборную пшеницу, черные мерлушки, шкурки черных ягнят и овец. Поля и обработка полей представляют совершенство...»^[14]

Из этого описания видно, что во время дневок декабристов в семейских селах происходило знакомство с хозяйством и бытом крестьян. Об этом свидетельствует и случай, приведенный в воспоминаниях А. Е. Розена. Он оказался свидетелем разговора Н. А. Бестужева с семейским крестьянином и зафиксировал его в своих воспоминаниях.

Видя зажиточность многих крестьян-староверов, Н. А. Бестужев спросил у одного богатого хозяина: «„Почему в деревне они не заводят у себя машин для облегчения и ускорения работ, например, молотильную и веяльную”. Хозяин ответил: ”Для молотьбы у нас цепи и сушеные снопы в овинах; случается, что в урожайные годы при дешевизне зерна хлеб наш безвредно может пролежать в амбаре 7 лет и больше, а для веянья хлеба служит нам широкая лопата; не знаю, сколько ваша машина провеет в день?” — „Смотря по машине — от 20 до 40 четвертей в день”ответил Н. А. Бестужев.— ,Так моя лопата и мои руки провеют не меньше 30”,— возразил он, вытянув сильную руку, коей кисть была шириною в три вершка (около 13 см.— Ф. Б.), и показав нам лопату широкую, вздымающую до полчетверика сразу»^[15].

^{Музей "Семейская старина" в с. Тарбагатай.}

В этом эпизоде очень ярко показаны И. А. Бестужев, с его неуемной жаждой познания жизни крестьян и готовностью оказать советом помощь мужику, и богатырь-крестьянин, работящий, деловой и трезвый практик-реалист, быть может не отрицающий пользу магнии для облегчения труда, но трезво оценивающий ее достоинства. Если же машина может провеять не больше, чем один человек лопатой вручную, стоит ли на нее расходоваться и заводить ее? При господстве полунатурального хозяйства подобная уверенность крестьянина в своих силах, в самом себе вполне объяснима.

В. И. Ленин неоднократно в своих работах отмечал эту сторону крестьянской психологии — практицизм. Он подчеркивал, что «крестьяне — трезвые деловые люди, люди практической жизни»^[16], крестьянин «является практиком и реалистом»^[17], он «материалист, практик и требует конкретных материальных благ»^[18].

Действительно, пока крестьянин не убедится на практике в существенном преимуществе применения машин в своих сельскохозяйственных работах, он к ним относится равнодушно, индифферентно. Только убедившись в пользе машин, облегчающих его труд, он и заводит их для своего хозяйства. Обычно в этом явлении многие видели так называемую косность семейских, но в первую очередь следует принимать в расчет трезвый подход крестьян — практиков и реалистов.

Далее А. Е. Розен в восторженных тонах дает описание общинной жизни старообрядцев, и эту часть воспоминания использует Н. А. Некрасов в своей поэме «Дедушка» (в известном отрывке о Тарбагатае, начинающемся со слов: «Горсточку русских сослали в страшную глушь за раскол»)^[19].

«Весь наружный вид этих людей превосходный; они бла­женствуют, имеют свое общинное правление, выбирают своих старост, на мирской сходке раскладывают все подати и повинности, никогда не остаются в долгу, рекрут ставят исправно. Между ними нет сословий с особенными преимуществами, они имеют дело только с исправниками и заседателями, с которыми умеют ладить»^[20].

Конечно, не все было так идеально в семейских общинах, как представлено А. Е. Розеном. По исследованиям М. М. Шмулевича, к тому времени в селах староверов уже налицо было довольно сильное классовое расслоение крестьян^[21].

А. Е. Розен приводит в своих записках много материалов по истории переселения и водворения за Байкалом семейских, записанных им по воспоминаниям старообрядцев; имеются также беглые рассказы об отдельных крестьянах.

Так, в Десятниково декабристы останавливались на дневку у 110-летнего бодрого старца, который прибыл сюда в числе первых семейских изгнанников и хорошо помнил обстоятельства дальнего переселения и первоначального устройства на новом месте.

«Старец жил в доме своего младшего четвертого сына, которому было уже за 70 лет. Прадед хотя уже давно сам не работал, но имел привычку носить всегда топор за поясом и рано утром сам будил внуков на работу. Он повел меня к трем старшим сыновьям, своим, и с простительным тщеславием показал мне, где для каждого из них он выстроил особенный большой дом, с дворами и амбарами, для каждого двора по водяной мельнице»^[22].

Как видим, декабристом дана любопытная деталь быта и жизни большой семейной общины во главе с ее 110-летним бодрым патриархом.

Собирая этнографические материалы в семейских селах, автор этих строк предпринимал неоднократные попытки выяснения и подтверждения фактов, сообщаемых декабристом.

Никаких преданий пока записать не удалось. Но з с. Десятниково, по предположению И. М. Вишнякова (1901 г. рожд.), человека феноменальной памяти на события, песни, даты и лучшего знатока семейных родословных, декабристы останавливались на ночлег и вели разговоры с крестьянами этого села Пыкиными, у которых было прозвище — Налетовы (возможно, у Федора Варфоломеевича, потомками которого были Ипат и Алексей). А воспоминания декабристов о 110-летнем старце и его четырех сыновьях информатор относит к семейной общине рода Чистяковых: именно у них были построены дома и мельницы для всех четырех сыновей. Факт для одного села редчайший. Предположение И. М. Вишнякова подтверждают и архивные данные.

В Центральном государственном архиве Бурятской АССР автор обнаружил списки старообрядцев Тарбагатайской волости за 1819 г. В списке старообрядцев Десятниковского селения действительно имеется семейная община Ивана Григорьевича Чистякова. В то время ему было 77 лет, у него четыре сына: Марк — 57 лет, Василий — 50, Сидор — 42, Иван — 40 лет. В сообщении А. Е. Розена их возраст скорее всего преувеличен. Возможно, 90-летний старец преувеличил относительно своего почтенного возраста или допущены неточности в документе. Мне удалось также найти потомков известного богатого крестьянина Ф. И. Заиграева, о котором писали многие декабристы и путешественники. Они проживают в г. Улан-Удэ и в селах Пестерево и Тарбагатай. Их фамилии Заиграевы и Трифоновы.

К сожалению, записи воспоминаний А. Е. Розена не всегда хронологически верны. Подчас не указаны фамилии и имена крестьян и пр.

Некоторые выводы А. Е. Розена противоречивы. То он сообщает, что «между поселянами несколько хозяев нажили до ста тысяч рублей подрядами и доставками хлеба... торговлею с китайцами...», а на следующей странице заключает, что «между ними нет сословий с особенными преимуществами» и т.. п.

Можно понять подобную непоследовательность декабристов и причины их одностороннего знакомства с жизнью семейских. В Тарбагатае они останавливались на ночлег и на дневку у зажиточных крестьян Чебуниных и крупного подрядчика Ф. И. Заиграева, в Десятниково — у Чистяковых и Пыкиных и в других селах тоже у богачей. Это и наложило отпечаток на описания декабристов^[23].

А. П. Беляев в своих «Воспоминаниях о пережитом и перечувствованном» сообщает: «Когда мы подходили к Тарбагатаю... нам навстречу вышла пропасть народа... Все старообрядческие селения были очень богаты и имели большие хорошо устроенные дома и даже с некоторым крестьянским комфортом».

Отмечены им и культурные интересы семейских: «Многие из людей богатых выписывали и читали журналы и газеты, интересовались современностью и охотно входили в религиозные разговоры со многими из наших, которые хорошо знали церковную историю»^[24].

Интересно, что этот декабрист особо отмечает отсутствие фанатизма, курение трубок и равнодушие ко всякому верованию среди старообрядческой молодежи^[25]. Думается, что такое явление могло наблюдаться только среди небольшой части молодежи. Большинство же молодых староверов были преданы заветам отцов.

Среди отзывов декабристов о семейских особняком выделяется лишь мнение М. Кюхельбекера. Сначала он отмечает то же, что и другие: «Во время раздела Польши выселены были русские раскольники с семействами. Часть их была поселена около Вэрхнеудинска, и потомки их названы семейскими. Они все еще держатся раскола, но не во всем того же. Одеждой (особенно женщины) и обычиями они отличаются от прочих жителей. И в этом отношении мало отстали от своих предков. Это полезнейшие земледельцы всего края и, хотя места ими обитаемые гористы, стеснены и не очень удоб­ны, но они, можно сказать, кормят всю страну, а в обильный год хлеб их идет и за море (т. е. за Байкал.— Ф. Б.). Они очень трудолюбивы и удачно превозмогают препятствия, противоустанавливаемые природою... Между ними есть очень зажиточные. Избы очень опрятны красивы и похожи на великорусские...»^[26]

^{Музей "Семейская старина" в Тарбагатае.}

Как видим, он тоже воздает высокую похвалу трудолюбию и зажиточности семейских; но диссонансом звучит следующая характеристика, относящаяся к старообрядческой молодежи: «...Нравственность, преимущественно молодых, крайне испорчена: обман, пьянство и разврат заразили их; даже в предрассудках своих, которые были к лучшему, они поколебались: так, например, табаком не гнушаются, если и сами его не употребляют; корыстолюбивы же до того, что даже в семействах своих не совестятся друг друга ввести в убыток...»^[27]

Нам не известно время написания статьи М. Кюхельбекера. Аналогию этому отзыву, только в гораздо более мягкой форме, мы находим лишь у декабриста А. П. Беляева. Поэтому склоняемся к мысли, что отзыв М. Кюхельбекера является не совсем самостоятельным. Если статья написана до 40-х гг., то автор повторяет домыслы окружающего семейских наделения, не столь любившего староверов (староверы, в свою очередь, плохо отзывались о старожилах). Если же статья написана в более позднее время, изложенное в ней могло отразить действительное положение в семейских общинах и семьях, вызванное малоземельем, разложением больших семей, уходом на заработки, на золотые прииски и т. и.

М. Кюхельбекер, как и многие декабристы, неверно связывает высылку старообрядцев из западных областей с разделом Польши. Известно, что на несколько лет раньше раздела Польши они были выведены из польских пределов, а именно в 1735 и 1764 гг. Первый же раздел Польши произошел в 1772 г.

Положительные отзывы о семейских содержатся в днев­нике и в письмах Михаила и Николая Бестужевых, отметив­ших «раскольничьи деревни, цветущие довольствием от их трудолюбия»^[28].

Михаил Бестужев писал брату II. А. Бестужеву: «Здесь называемые семейские деревни изумили бы любого русского и огромностью и довольством»^[29]. Н. А. Бестужев автор нескольких работ по этнографии, изобретатель и ученый, в 1841 г. в письме к сестре Е, А. Бестужевой следующим образом характеризует условия возделывания пашен у семейских: «Здесь по Чикою реке есть селения, где не только равнины, но даже горы до самых вершин запахиваются, куда соху надо завозить верхом или заносить руками и где пашут на таких крутизнах, что борозду можно делать только сверху, на верх соху на руках заносить должно. Этот пример трудолюбия почти всегда награждается урожаями. Внизу по течению Селенги есть старообрядческие многолюдные селения, которые также щеголяют хлебопашеством, особенно известна так называемая тарбагатайская пшеница»^[30].

Качеству тарбагатайской пшеницы, пекарскому искусству семейских женщин А. Е. Розен тоже Отдает должное: «...Почва родит славную пшеницу, коей белизна муки не уступит белизне крупичатой муки московских калачей, а кроме того, я находил приятный вкус и запах пшеничный, чего не найдете в лучших французских булках»^[31]

Д. Завалишин в статье «Забайкальский край», опубликованной в «Московских ведомостях» (1885, № 6, с. 5), писал: «Коренные чисто-русские переселенцы, так называемые семейские, староверы и раскольники, кроме цветущего хлебопашества (тарбагайская мука не уступала крупичатой), развивали у себя и огородничество и были богаты всеми родами хлеба и овощей; картофель садили уже в полях; у них была всякого рода птица: куры, гуси, утки и индейки; изобилие хлеба или овощного корма дозволяло держать много свиней; все это откармливалось и сбывалось в Китай...»

Интересны характеристики крестьян, с которыми встречались декабристы. Вот, например, штрихи к портрету Ф. И. Заигрдева, известного в то время подрядчика и богача. «Заиграев был неглупый и очень зажиточный крестьянин. У него в гостиной была мебель красного дерева, в углу английские столовые часы, и на столе, когда мы вошли, лежали московские газеты...»^[32]

Почти то же самое, только намного подробнее, сообщал о нем и А. Мартос^[33], за шесть лет до этого побывавший в Тарбагатае. Вероятно, гостеприимный дом Ф. И. Заиграева был открыт для многих вольных и невольных путешественников.

Надо сказать, что в работах декабристов очень много сообщений, которые во многом совпадают. Дневники В. И. Штейнгеля и М. А. Бестужева имеют прямые текстуальные совпадения, несмотря на отдельный оригинальный фактический материал. Вероятно, М. Бестужев кое-что по­заимствовал у В. И. Штейнгеля.

Многоопытный В. И. Штейнгель дает в своем дневнике отличающиеся наблюдательностью и краткостью характеристики крестьян. Так, о Ф. И. Заиграеве он писал: «Здесь заметен зажиточный крестьянин Заиграев, занимающийся поставками для казны, и, как водится здесь, порядочный сутяга». Или во время дневки в Тарбагатае он записал: «Посетил нас Н. Н. Чебунин, здешний матадор, тесть Заиграева. Он особенно любопытен был видеть бывшего князя Оболенского. Познакомился ближе других с Пущиным»

Эти определения В. И. Штейнгеля «сутяга» и «матадор» нуждаются в пояснении. Ф. И. Заиграеву действительно пришлось вести тяжбу по разным поводам с местными крестьянами и с начальством. А. Розен отмечает, что «неприятности с начальством заставили его переселиться в соседнюю деревню»^[34].

«Матадор» в переводе с испанского означает главный участник боя. По всей вероятности, в старообрядческом обществе уже тогда шла борьба между отдельными его течениями (толками). Влиятельный и богатый Н. Н. Чебунин, видимо, вел распри с односельчанами. В дальнейшем не без его содействия в Тарбагатае поп В. Знаменский начнет вводить единоверие. Отсюда и такое определение.

Переход декабристов — явление необычное. Не случайно, несмотря на горячую пору (страда не была еще завершена), семейские крестьяне «из боковых деревень нарочно выезжали... с бабами и с девами разодетыми — нас посмотреть». Так было, пишет Штейнгель, при переходе из Тарбагатая в Десятниково, где, сообщает он, «нам досталась хорошая квартира у радушного хозяина»^[35]. Здесь же декабристы узнали из газет об июльской революции во Франции.

В своем дневнике М. Бестужев отметил о встрече в Мухоршибири: «Тут нам была самая блистательная встреча. Весь живой люд толпился к нам, и мы, смешавшись с толпою, вошли в деревню».

В Десятниково, несмотря на то, что декабристы пришли туда ранним утром, их встречал на дороге пришедший «из боковых деревень весь люд семейский, разодетый в пух...»^[36].

^{Современные семейские в Тальцах.}

Штейнгель отмечает, что в Мухоршибири было «при встрече более любопытного народа, чем в Удинске (т. е. в Верхнеудинске, ныне Улан-Удэ.— Ф. Б.). Особливо женщины толпами ходили после мимо окон, чтобы смотреть на нас».

А в Никольском «улица была запружена народом обоего пола, старыми и малыми, которые ожидали нас с самого утра и проводили до загона»^[37].

Причины подобных торжественных встреч декабристов кроются не в одном только любопытстве «семейского люда». Ссыльные старообрядцы не безразличны были к возмутителям спокойствия — дворянским революционерам, восставшим против царя. Слух о походе декабристов разнесся быстро по окрестным селам, где пролегал их маршрут. Особенно взбудоражило крестьянское общество сообщение о женах де­абристов, добровольно приехавших в ссылку к мужьям.

В том, что население хорошо было по этому вопросу осведомлено, сомневаться не приходится. Встречи дворянских революционеров с тарбагатайцами происходили и раньше. Примечательный факт сообщает в своих записках декабрист Иван Дмитриевич Якушкин. Ночью в Тарбагатае его разбудил офицер и сказал, что он увидится с А.,Н. Муравьевым, и повел к Ф. И. ЗаиграеВу, «неглупому и очень зажиточному крестьянину», где вместо Муравьева Якушкин повстречал княжну Варвару Михайловну Шахрвскую, которая надея­лась встретить тут Муханова, а приехала в Тарбагатай под предлогом «приискать кормилицу для сестры своей...»^[38].

Для крестьян поход декабристов являлся целым событием, и во время его они высказывали декабристам свое сочувствие.

В дальнейшем, как известно, произойдет взаимополезное сближение с народом. Некоторые из декабристов (И. И. Горбачевский, М. Кюхельбекер, М. Бестужев и др.) женятся на крестьянках. Среди жен декабристов была и женщина из семейского села. В частности, гражданской женой И. И. Горбачевского была Ирина Матвеевна Дорожина из с. Харауз^[39]. Все это сближало с народом и открывало возможность для лучшего понимания его запросов и чаяний. Некоторые из декабристов настолько сроднились с Сибирью, что не покинули ее после амнистии.

Как видим, декабристов интересовали почти все стороны . жизни и быта старообрядцев. Они дали яркие описания жилищ, строений, одежды, пищи, характеристики жителей, большое внимание уделено ими также общинному и общественному быту, истории их переселения, новым способам обработки полей, выработанным в зависимости от местных природных условий, техническому усовершенствованию сельскохозяйственных орудий. Они раскрывают и анализируют причины зажиточности семейских, их довольства и достатка, дают характеристику их религиозным верованиям, нравственности молодежи, отношению семейских к образованию и медицине.

В целом перед нами предстает довольно впечатляющая картина быта и нравов семейских крестьян начала 30-х гг. XIX столетия, зафиксированная умными и вдумчивыми наблюдателями, несмотря на некоторую односторонность подхода декабристов к наблюдаемым явлениям, что объяснялось в основном их знакомством с жизнью и бытом преимущественно зажиточных крестьян. Возможно и то, что за короткое знакомство с жизнью семейских общин декабристы просто не смогли рассмотреть многих темных сторон их быта. А то, что они увидели в относительно зажиточных свободных семейских селах, привело их в восторг. Им казалось, что наконец-то они увидели идеал жизни раскрепощенного русского крестьянина где «воля и труд человека дивные дивы творят», не это ли тот образец или тот идеал, о котором мечтали сами дворянские революционеры, а затем и револю­ционные демократы, чью точку зрения и выражает Н. А. Некрасов в своих произведениях о декабристах и их женах.

^{Ворота в семейской экспозиции в Тальцах.}

Возможно даже, что в отзывах декабристов имела место сознательная идеализация быта и жизни семейских: им был нужен яркий пример того, как русские люди, освобожденные от крепостнических оков, куют свое счастье и зажиточную жизнь в вольном труде на дальних окраинах российского государства.

Знакомство декабристов с устройством общин старообрядцев Забайкалья дало им материал для теоретических построений. Для семейских общины были своеобразным щитом от посягательств на них царских и церковных властей. Отсюда и относительная независимость староверов в делах светских и религиозных. Следует согласиться с Г. П. Шатровой, что в сибирский период у декабристов изменяется взгляд на народ, на его «почетное место в судьбах отечества», а решение ими аграрного вопроса приближается к взглядам социалистов-утопистов. Это найдет яркое проявление во взглядах II. Бестужева, И. Д. Якушкина, М. А. Фонвизина и др. М. А. Фонвизин, например, видит в праве общинного владения землей в России «главный элемент» социалистических и коммунистических теорий^[40]. «Это право общего владения землями четырех пятых всего населения России, т. е. земледельческого класса: факт чрезвычайно важный для прочности и будущего благоденствия нашего отечества»^[41] — писал М. А. Фонвизин.

Такой взгляд на положительное значение русской общины у декабристов мог развиться и в связи с их знакомством с семейскими общинами.

Именно в этом нужно видеть суть идеализации декабристами жизни и быта семейских сел; они стремились показать свободные начала народной жизни и ее замечательные плоды, радующие сердца и души дворянских революционеров, увидевших в сибирской крестьянской общине некоторые основы той жизни, ради которой они и вышли с оружием в руках на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 г.

В работах декабристов, в постоянных раздумьях о дальнейшем устройстве русской жизни они приходят к заключению, что такое разумное устройство возможно только в самоуправляющейся русской общине. Особенно четко эта идея сформулирована А. Е. Розеном и Н. А. Бестужевым.

Так, у А. Е. Розена мы обнаруживаем примечательный в этом плане отрывок, на котором следует остановиться особо: «По богатству и довольству поселян мне представилось, что вижу трудолюбивых русских, в Америке, а не в Сибири, но в этих местах Сибирь не хуже Америки, земля также привольная, плодородная, жители управляются сами собою, сами открыли сбыт своим произведениям и будут блаженствовать, пока Люди бестолковые не станут вмешиваться в их дела, забывая, что устроенная община, сама управляющаяся в продолжении века, лучше всех посторонних понимает действительную выгоду свою»^[42].

Вот оно, Беловодье, обнаруженное декабристами, вот идеал народной крестьянской жизни, о которой они мечтали, идеализируя жизнь сибирского крестьянства и, в частности, семейских общин, противопоставляя ее жизни крепостных крестьян европейской части России. Декабристы в какой-то мере предвосхитили русских социалистов-утопистов. Исходя из тех же позиций, что и А. Е. Розен, Н. А. Бестужев в письме к С. Г. Волконскому от 16 февраля 1850 г. писал, полемизируя с Н. И. Тургеневым (который, в свою очередь, идеализировал оброчную систему и быт оброчных крестьян): «Наши общины суть не что иное, как социальный коммунизм на практике»^[43].

Таков новый этап в теоретических и социально-политических взглядах названных декабристов, в известной мере выработанный в сибирской ссылке.