Глава 4. Восстание

Собравшаяся толпа вела себя крайне активно, отнюдь не жалась к сторонке, не молчала, не «глазела» или просто выжидала. Целый поток свидетельств твердо удостоверяет, что она нахо-дилась в состоянии непрерывного брожения, громко выражала свое отношение к событиям и, наконец, действовала в пользу восставших. Бутенев говорит о постоянных «восклицаниях» и «беготне» народа «с места на место с подбрасыванием шапок»; по его же выражению, народ «бурлил на площади». Фелькнер вспоминает о «волнениях в народе». Священник Виноградов говорит, что был «страшный шум народа на Петровской площади у памятника Петрова, раз-дающийся во все концы столицы». Арнольд вспоминает, что с Сенатской площади «неслись неистовые, буйные крики». Адъютант Милорадовича Башуцкий злобно пишет, что на площади масса «орала и ревела». К этому надо прибавить и неоднократное свидетельство Николая, что его личные упрашивания разойтись не помогали,— толпа и не думала расходиться⁴⁴ .

Хотя масса собравшегося народа была на стороне восставших, в толпе подчас встречалось известное расслоение мнений о происходящих событиях. Любопытно свидетельство Измайлова в письме к племяннику по свежим следам происшедшего: «Сказывают, будто 14 декабря одного купца били у Дворца за Константина, а у Сената за Николая». Этому вполне можно поверить. По свидетельству Телешева, один крестьянин в присутствии царя выражал свои восторги по поводу слов Николая, а какой-то человек в синем кафтане зажал ему рот, говоря: «Погоди, брат, погоди»⁴⁵ .

Но основным, ярко выраженным настроением народа было, по всеобщему и единогласному свидетельству, сочувствие «мятежникам». Особенно интересно, что одинаковые свидетельства по этому вопросу исходят как от самих декабристов, с одной стороны, так и от Николая и его сторонников — с другой. Резкое, явное сочувствие толпы восставшим сразу заметили все. Декабрист Розен прямо пишет о собравшихся вокруг «тысячах» народа, «готового содействовать». Николай сам пишет о том, как народ «перебегал» к «мятежникам», и, не обинуясь, указывает, что дал приказ стрелять картечью, чтобы положить всему происшествию «скорый конец»: «иначе бунт мог сообщиться черни». Жена Николая Александра Федоровна очень ясно выразила итог наблюдений обитателей Зимнего дворца, записав в своем дневнике: «Подлая чернь была вся на стороне мятежников». Привыкший точно оценивать положение с военной точки зрения, начальник штаба 1-й армии генерал-адъютант Толь, как мы знаем, заметил, что на стороне восставших «была довольно значущая толпа черни, к ним приставшая». Идиллическая картина переговоров «царя-отца» с народом и объяснения своих прав на престол, нарисованная официальной версией, особенно бесстыдной у Корфа, опровергается огромным количеством источников. Так, в своей опубликованной записи Бутенев, несмотря на самую ярую преданность царскому престолу, зафиксировал следующую картину: Николай «объяснял права свои обступавшему его народу», приказывал кричать «ура», для ободрения сам начинал. Царское «ура» вторилось, «но редко, отрывисто, не с тем одушевлением, которого ожидать или желать бы надлежало». Хотя народ якобы и «не возражал» против притязаний Николая, но, по наблюдению Бутенева, в отношении народа к царю была видна «неласковость», выражавшаяся «в самом молчании мирных граждан»⁴⁶ .

По словам священника Виноградова, некоторые служащие Академии художеств «сунулись было» на ту сторону реки узнать, в чем дело, «но любопытным досталось... иных потащили в каре бунтующих, а одному почтенному чиновнику за ослушание попался сильный толчок, более бы получил, да Рылеев закричал: «Не тронь — это артист!» Заметим, что другой артист — Борецкий, по рассказу Михаила Бестужева, действовал вместе с народом и «метнул одно полено в бок кавалеристу...» ⁴⁷ .

Нельзя не отметить и такой интересный штрих, как передача в каре нужных для восставших сведений добровольцами из «посторонних» зрителей. «Кто-то из посторонних, нас окружающих, прибежал к нам с известием, что Преображенской баталион двинулся ближе к нам»,— показывает декабрист Евгений Оболенский. Александр Бестужев также упоминает о «волонтерах» из толпы, кричавших «ура» вместе с восставшими⁴⁸. В последний момент, когда началась пальба картечью, какой-то незнакомый человек из толпы предложил декабристу Панову свою партикулярную шинель, чтобы тот мог скрыться. Упомянутый выше анонимный доносчик— автор подметного письма сообщал, что печник Иван Симаков «бунтовщикам давал своих лошадей ездить в полки», а «после за город бунтовщиков вывозил в глиняных и песочных коробах под рогожами» и раздавал мужикам деньги, «неизвестно чьи и какие, во время бунта» ⁴⁹. Чрезвычайно характерно отношение «черни» к Милорадовичу, о чем уже говорилось выше: казалось бы, должно было найтись достаточное количество добровольцев, чтобы броситься на помощь раненому губернатору, хотя бы для того, чтобы выслужиться. Но этого добровольно не сделал никто, и адъютант Милорадовича Башуцкий принуждал к этому «чернь» ругательствами и кулаками⁵⁰.

Как же все-таки понимала «чернь» суть происходящего?

Разумеется, ее понимание не было и не могло быть вполне ясным. Если на площади и велась открытая агитация, то именно правительственная: даже самодержец принял в ней непосредственное участие, читая манифест и торопливо изъясняя народу свои «права». Но эта агитация не убедила народ. Декабристы же в основном не только не вели агитации, но боялись активности народа, желая удержать его в пассивно-сочувственном состоянии. В этом отчетливо проявлялась классовая ограниченность револю ционеров-дворян. Тем не менее какие-то догадки о смысле происходящего, несомненно, проникали в народ. Важно свидетельство современника, что народ знал от солдат причину восстания и был осведомлен, что солдаты — «за Константина». С другой стороны, очевидец Сафонович передает замечательную подробность: «Всем очень странно казалось, отчего бунтующие так долго стоят на площади и никуда не двигаются и почему они прямо не пошли во дворец, где могли бы захватить государя и других, кого им надобно было». Это свидетельство ясно говорит о довольно глубоком понимании существа дела⁵¹.

Чрезвычайно любопытен рассказ одного сапожника, бывшего в толпе. Сапожник работал в какой-то лавчонке около Сенатской площади, а потом переселился в поволжское село, где его рассказ и был записан А. Александровским. «Господа офицеры», по мнению сапожника, вышедшие на Сенатскую площадь, «волю крепостному народу требовали». Пришли они «не с просьбою, а с грозьбою и полки с собой привели; полки привели с ружьями, а пушки забыли: пушками их и перестреляли...». Волю народу «господа офицеры», по мнению сапожника, «требовали за двенадцатый год». Далее давалось и «документальное» обоснование требования: царь Александр в манифесте объявил русскому простому народу за войну благодарность, «а уж известное дело — царское спасибо только вольный человек может получить, а не раб». Все дело, оказывается, было в «невежестве» Сената, напечатавшего от себя неправильный указ, по которому крепостных людей и после 1812 года по-прежнему можно было продавать «и семьями и вразбродь — как угодно». Сенат и взялся «за пушки», чтобы взять верх «над господами офицерами, которые крестьян жалели» и «отстоять свой указ». Сапожника в деревне называли «декабристом», и царская благодарность и сенатский указ были у него в рукописных выписках⁵².

Свидетельство это замечательно: в рассказе сапожника налицо ясная продекабристская тенденция и превосходное понимание антикрепостнического лозунга, как известно, скрытого от народа и царскими официальными сообщениями о мятеже, и «Донесением», и Корфом. Из «Донесения» все сведения о желании декабристов освободить крестьян были по личному приказу Николая I тщательно вычеркнуты. Явная связь событий 14 декабря с Отечественной войной 1812 года — выдающаяся черта рассказа. Он служит живой иллюстрацией к замечательному афоризму декабриста Лунина: «Народ мыслит, несмотря на свое глубокое молчание»⁵³.

В русском потаенном фольклоре XIX в. есть народная песня о декабристах. Песня обычно в большинстве вариантов начинается словами: «Собирайтесь, мелка чернядь, собирайтесь на совет». Далее во всех вариантах имеются в том или ином виде слова: «Не в показанное время царя требуют в Сенат». В рассказе В. Гаршина «Из воспоминаний рядового Иванова» песню эту запевает ефрейтор Федоров, запевала роты, а остальные солдаты подхватывают как хорошо знакомую. Песня эта, несомненно, отдаленно отражает план восстания: военный захват Сената и принуждение сенаторов к подписанию Манифеста. Исследователи русского фольклора (Н. Ончуков и др.) давно и совершенно правильно определили песню как «декабристскую», но вопрос о Сенате крайне затруднял всех исследователей. Изучение плана восстания и роли в нем Сената вносит в этот вопрос полную ясность⁵⁴.

Народная песня о декабристах «Собирайтесь, мелка чернядь...» довольно широко распространилась по России, хотя была и в сознании самого народа «потаенной», пелась редко и лишь при верных людях. Собиратели русского фольклора записали ее в Мосальском уезде Калужской губернии (1883), в Череповецком уезде Новгородской губернии (1895 и 1909), в Минусинском уезде Енисейского округа (1895-1897), во многих местах Архангельской губернии, в Переяславль-Залесском уезде, в Каргопольском уезде Вологодской губернии, в советское время — в ряде пунктов Карельской АССР (1926)⁵⁵.

Активность народа и сочувствие его восставшим ярко засвидетельствованы и его боевым настроением. «Чернь» бросала камнями и поленьями в Николая и его свиту. Недостатка в метательном материале на площади не было: на площади было сложено, как сказано, немало строительного материала для Исаакиевского собора и дров для отопления жилищ строителей собора. Бутенев неожиданно прибавляет к составу метательного материала еще «рогожные кульки», очевидно принесенные приказчиками из соседних лавок. Англичанин — очевидец, бывший на площади, заметил, что толпа сломала «палисадник напротив Исаакиевского собора» и вооружилась «копьями» (очевидно, кольями). Смерзшиеся комья снега также летели в царскую свиту. Полковник Вельо запомнил «шайку мятежников» из народа, вооруженную «палками с гвоздями, ружьями и ножами». Очевидец, оставшийся неизвестным, говорит о «черни с ножами, тесаками и пистолетами»⁵⁶.

Лошадь Николая шарахалась в сторону от летевших в нее поленьев. Принц Евгений Вюртембергский записал следующие выразительные строки:

«...собравшаяся чернь стала также принимать участие в беспорядке. Начальника гвардейского корпуса генерала Воинова чуть было не стащили с лошади; мимо адъютантов императора летели камни, в меня попало несколько комков снега. Наскакав на виновного и опрокинув его конем, я закричал:

— Ты что делаешь?

— Сами не знаем. Шутим-с мы, барин,— отвечал опрокинутый, еще не поднявшись с земли»⁵⁷.

Народ бросал поленьями в конную гвардию. Карамзин рассказывал Сербиновичу, что в него запустили на площади камнями в результате его попыток «вразумлять простодушных невежд». Он признается в письме к Дмитриеву: «Камней пять-шесть упало к моим ногам». Какого- то адъютанта императора «чернь» «измарала грязью». Очевидно, народ довольно отчетливо отличал одну сторону от другой, сразу узнавая противника даже по внешнему виду: генерал-лейтенант Бутковский, проходя по площади, спросил кого-то из народа всего-навсего, в чем тут дело, а ему закричали в ответ: «Убирайся, пока цел». Англичанин — очевидец, упомянутый выше, видел, как «чернь», окружив полковника конной гвардии, «угрожала его жизни»⁵⁸. И. И. Пущин свидетельствует, что видел «толпою влекомого» свитского офицера без шляпы, «у которого на лице была кровь». На его вопрос незнакомые ему лица из толпы отвечали, «что это шпион». Характерно, что при этом «чернь» вела заподозренного в шпионстве офицера в каре, что явно говорило о правительственном шпионе и о том, что народ стоял на стороне восставших, действовал в их пользу и стремился вступить с ними в связь. Декабрист Оболенский подтверждает, что со свитского штаб-офицера народ срывал шинель и эполеты. И. И. Пущин уговаривал народ оставить заподозренного в покое, а самого офицера просил «удалиться с площади». По-видимому, скопление «черни» перед Исаакиевским собором вызвало какое-то столкновение со священником собора, который был, кстати говоря, духовником Милорадовича: когда священника потребовали к раненому графу, он приковылял к нему после столкновения с толпой «на деревянной ноге»⁵⁹ .

Л. С. Пушкин.

В деле Кюхельбекера имеется свидетельство, что народ разоружил жандармского офицера (отнятый от жандарма палаш был вручен брату А. С. Пушкина — Льву Сергеевичу, пришедшему на площадь и ставшему на сторону восставших). Александр Бестужев спас от «черни» «какого-то невысокого роста павловского капитана». В офицеров конной гвардии братьев Головиных «в одного попали бревном в плечо, а в другого булыжником в ногу, так что он хромал». Уже упоминалось, что генерал-адъютанта Алексея Орлова, командира конной гвардии и любимца Николая, какой-то сенатский чиновник «ухватил за ногу», когда тот сидел верхом на коне. Народ избил пристава 1-й Адмиралтейской части Александрова, который вздумал, по словам Бутенева, «сунуться в толпу для ее разогнания». Народ «приколотил» его так, что его «едва ли не вынесли из толпы замертво избитого». Корф замечает, что в генерала Воинова стреляли,— Сутгоф возражает ему на полях: «В г. Воинова не стреляли, его народ чуть не убил камнями»⁶⁰ .

Об активности народа на площади говорит и то обстоятельство, что нашелся самозванец, назвавший себя «предводителем всей толпы волновавшейся черни». Об этом свидетельствует Кюхельбекер, показывая на следствии, что к нему подошел на площади незнакомый человек небольшого роста, лет за сорок и, ломаным французским языком назвав себя, упоминал об оружии, «будто бы у него собранном, и вызывался доставить оное во множестве». Назвался он отставным ротмистром не то Розенталем, не то Розенбергом «или подобным, сходным с оными немецким именем». Декабристы отнеслись к нему недоверчиво, имея, конечно, к тому серьезные основания. Но все же и этот факт еще раз отражает общую повышенную активность толпы в день 14 декабря⁶¹ .

Декабрист Д. И. Завалишин, собиравший в Сибири сведения о восстании 14 декабря от самих участников событий, передал в своих «Записках» чрезвычайно ценные данные о народе на Сенатской площади. Он узнал от декабристов — участников восстания, что народ требовал оружия и говорил: «Мы вам весь Петербург в полчаса вверх дном перевернем». Тот же Завалишин узнал, что «некоторые офицеры» (он не назвал их имен) «объявили народу цель восстания» и народ отвечал им: «Доброе дело, господа. Кабы, отцы родные, вы нам ружья али какое ни на есть оружие дали, то мы бы вам помогли, духом все бы переворотили». Тот же Завалишин свидетельствует далее, что «на объяснение, что при новом порядке вещей все без изъятия одинаково будут нести повин-ности и что тогда солдатам можно, не ослабляя армии, значительно облегчить срок службы, в народе отвечали: «Так как же им родным [солдатам] и не драться, ведь, значит, за свое дело стоят». Когда говорили народу, продолжает Завалишин, что «вот теперь немцы всем заправляют и угнетают народ, то из народа кричали: «Дали бы нам волю, то мы бы немцев переколотили...»»⁶² .

Декабристы действовали для народа, но не через народ. Они боялись самостоятельной активности народной массы. Их, несомненно, пугала перспектива ухода из их рук революционной инициативы и развития событий не по тому руслу, в которое они хотели эти события ввести.

Однако, несмотря на все это, когда дело доходило на площади до столкновения императорских войск и народа, декабристы стояли на стороне последнего. Пущин, остановивший стрельбу против конной гвардии при ее атаках на восставшее каре, сам скомандовал солдатам взять ружья «от ноги» т. е. подготовиться к стрельбе, когда царская кавалерия пошла на «чернь». Эпизод этот имеет очень большое значение в общей картине восстания, и на нем необходимо остановиться, тем более что он со-вершенно не освещен в литературе.

В следственных материалах имеется веское свидетельство И. И. Пущина о «наступлении кавалерии на чернь» на Сенатской площади. Это свидетельство, на которое до сих пор историки 14 декабря не обращали внимания, имеет чрезвычайную важность. Оно сообщает нам о новой черте восстания. Оказывается, кавалерия ходила в атаку не только на восставших, но и на толпу народа. Найденная уже в советское время запись замечательного рассказа Андреева конкретизирует свидетельство Пущина. В связи с тем что рассказ Андреева мало известен и еще не вошел в оборот декабристоведения, позволим себе привести из него сравнительно большую выдержку.

«На Петровской площади между тем смущение час от часу увеличивалось более и более, толпа черни умножалась и неистовство оной возрастало. Драгун полиции, хотевший их попятить, был увлечен и стащен с лошади и оборван, некоторые офицеры разных полков пытались угрожать им, и чернь бросалась на них с неистовством, стараясь увлечь к себе. Один гусар, завлеченный ими, выхватил саблю и по двум ударил на стороны и положил двух мужиков. Прочие, устрашась, отбежали, и он почти бегом возвратился назад. Драгунский офицер полиции, равно желав удержать их буйство, подошел к толпе, но она бросилась на него, уже повлекла к себе, как несколько офицеров с обнаженными саблями бросились и освободили его. Чернь с дерзостью, кидая шапки вверх, кричала «ура», и кулаками грозила [В это время Николай Павлович, подъехав к углу бульвара для распоряжений, услышал от толпы на площади крик: «Пойди сюда (опущено грубое ругательство), самозванец, мы тебе покажем, как отнимать чужое. И он, поворотив коня, уехал к присутственным местам» (примеч. Андреева)]. И как она более и более продвигалась вперед, то Орлов приказал первым двум рядам эскадрона ударить на них в атаку. Во весь опор пустились рейтары. Но чернь без страху встретила их, начала хватать за узды лошадей и бросаться на рейтар, и они, обратив лошадей, отступили назад. Раза четыре подобно эскадрон шел в атаку и всякий раз обращался [назад], быв не в состоянии уничтожить их. Последний раз она («толпа».— М. Н.), набрав булыжнику, палок и досок, встретив эскадрон, начала все сие в них бросать. Град всего брошенного чернью принудил эскадрон обратиться вспять»⁶³ .

Таким образом кавалерийская атака на «чернь» была «чернью» же отбита.

В процессе концентрации народных толп на Сенатской площади произошло любопытное явление. Сначала образовалось густое кольцо народа, окружившего восставшие войска. Полиция оказалась бессильной разогнать его: прорванное в каком-либо месте, оно восстанавливалось вновь. По мере формирования окружения восставших царскими войсками вновь прибывавшие толпы народа скоплялись во все большем количестве уже не вокруг каре, куда они не могли пробиться, а позади царских войск; таким образом сформировалось второе кольцо народных толп, окруживших теперь уже царское окружение. Дальше мы подробно остановимся на этом своеобразном явлении, испугавшем Николая и ускорившем применение картечи.

Ничто не характеризует так ясно классовой ограниченности дворянских революционеров, как их отношение к собравшемуся на площади народу. Они очень дорожили пассивным сочувствием масс и некогда, разрабатывая планы восстания, думали даже «в барабан приударить», чтобы собрать народ,— не быть же одним на площади. Но действительность превзошла их ожидания, в барабан ударить не пришлось: народ пришел сам в огромном количестве и занял сочувственную позицию. Активность народа испугала дворянских революционеров. Солдаты — тот же народ — могли поддаться на активный пример «черни», и инициатива масс перешагнула бы через волю дворян-начальников. Поэтому декабристы, как командиры, всячески стремились пресечь связь между восставшими солдатами и собравшимся на площади народом. «Чернь же, когда приближалась к рядам, мы всячески старались удалить, опасаясь расстройства солдат и напрасного кровопролития»,— свидетельствует Кюхельбекер. Он прав, утверждая, что не декабристы восстанавливали «чернь» на буйство⁶⁴ .

Таким образом, народ, собравшийся на Сенатской площади, отнюдь не был сборищем праздных зевак, привлеченных простым любопытством. Стихийно собравшаяся огромная толпа смутно, но несомненно понимала или приближалась к правильному пониманию смысла событий, была активно настроена и в огромном большинстве стояла на стороне восставших. Столкновения, то там, то тут вспыхивавшие между сторонниками правительства и народом, даже атака (или атаки), предпринятая конной гвардией на народ, говорили о том, что антагонизм между народом и правительством получил самое отчетливое выражение. Но декабристы боялись активности народа и стремились не потерять инициативной позиции, боялись, что народное восстание перехлестнет через их цели. Они «оберегали» солдат от народа, препятствовали намечающимся связям, стремились к разъединению двух волн восстания — солдатской и народной.

8

Между тем на Сенатскую площадь по приказу Николая стягивалось все больше и больше правительственных войск, располагавшихся вокруг площади по определенному плану.

Рисунок Николая I, изображающий
эпизод восстания 14 декабря 1825 г. –
приход к Зимнему дворца батальона
лейб-гвардии Преображенского полка.

Мысль об окружении восставших пришла Николаю и его военным помощникам, как только сделалось известно, что «мятежники» стали у Сената. Когда начальник штаба гвардейского корпуса Нейдгардт «в совершенном расстройстве» сообщил Николаю, что «les mutins marchent au Senat» («мятежники идут к Сенату»), Николай, которого эта весть поразила «как громом», все же не совсем растерялся и сразу приказал выходить первому Преображенскому батальону. Приказание об этом было передано Нейдгардту, этот же приказ одновременно был отправлен в Преображенский полк дежурным при Николае генералом Стрекаловым для скорейшего исполнения⁶⁵.

Первый батальон Преображенского полка был ближайшей к Николаю гвардейской частью. Он был размещен на Миллионной, рядом с Эрмитажем, и мог быть введен из казарм непосредственно в Зимний дворец. Встретив затем в передней Зимнего дворца командира кавалергардского полка флигель-адъютанта генерала Апраксина, Николай передал ему приказание сейчас же ехать в полк и вести кавалергардов на площадь. Таким образом, своими первыми же распоряжениями Николай сразу вызывал и пехоту и кавалерию⁶⁶.

В этот момент в Зимнем сменялись караулы, и на главную дворцовую гауптвахту вступила 9-я егерская рота лейб-гвардии Финляндского полка. Удостоверившись в том, что финляндцы уже присягали, Николай велел зарядить ружья и скорым шагом повел караул к главным воротам дворца. Поставив караул у ворот, Николай начал этим ограждение Зимнего дворца. 

Между тем вызванные войска все еще не подходили. Надо было выиграть время. С этой целью Николай, выйдя на площадь, стал, по собственному признанию, с замиранием сердца читать народу «тихо и протяжно» манифест, толкуя каждое слово. Затем, получив сообщение от генерал-майора Стрекалова о выходе первого Преображенского батальона, Николай приказал коменданту дворца Башуцкому командовать заградившим вход во дворец караулом, а сам пошел сквозь толпу к Преображенскому батальону и повел преображенцев мимо заборов достраивавшегося в то время дома министерства финансов и иностранных дел к углу Адмиралтейского бульвара. Здесь он остановил батальон и велел зарядить ружья. Вслед за этим Николай послал своего адъютанта Перовского в конную гвардию с приказанием выезжать на площадь.

Именно в это время на Сенатской площади раздались выстрелы. Следовательно, было уже около половины первого. На площади был в это время лишь один восставший Московский полк. Вызвав стрелков первого Преображенского батальона на фланги, Николай дошел с батальоном до угла Вознесенской улицы и отсюда послал бывшего при нем рейткнехта конной гвардии Лондыря поторопить выход конногвардейского полка⁶⁷.

Распоряжение Николая о выводе конной гвардии требует особого внимания. В первый раз, по его утверждению (в «Записках»), он приказал конной гвардии «седлать, но не выезжать». Это было сделано одновременно с приказом о выводе кавалергардского полка. Вторично Николай послал приказание конной гвардии выезжать, продвинувшись с преображенцами к углу Адмиралтейского бульвара, иначе говоря, значительно приблизившись именно к казармам конной гвардии, протянувшимся вдоль канала и узкой своей стороной выходившим прямо на Исаакиевский собор, углом к Сенатской площади. Таким образом, передвижение полка на площадь должно было бы исчисляться буквально несколькими минутами. Но полк все не выходил⁶⁸.

Наконец конная гвардия прибыла под командой генерал-адъютанта Орлова; обогнув Исаакиевский собор, она выехала на Сенатскую площадь между собором и домом князя Лобанова и сначала построилась спиной к дому. Отсюда Николай тотчас направил ее далее на площадь, приказав «выстроиться так, чтобы пресечь, елико возможно, мятежникам сообщение с тех сторон, где их окружить было мож-но». Из этих слов Николая можно понять, что мысль об окружении мятежных войск возникла у него в самом начале событий. Николай поясняет обстановку: «Площадь тогда была весьма стеснена заборами от стороны собора, простиравшимися до угла нынешнего синодского здания; угол, образуемый бульваром и берегом Невы, служил складом выгружаемых камней для собора, и оставалось между сими материалами и монументом Петра Великого не более как шагов 50. На сем тесном пространстве, идя по шести, полк выстроился в две линии правым флангом к монументу, левым достигая почти заборов». Таким образом, лейб-гвардии конный полк встал правым флангом к Исаакиевскому мосту в пяти эскадронных колоннах, тылом к Адмиралтейству, а два его эскадрона стали тылом к Неве. Произошло это поздно, около часу дня, и на площади в это время был, как мы уже сказали выше, только Московский полк⁶⁹.

После этого Николай направил одну роту Преображенского полка («роту его величества») через бульвар занять Исаакиевский мост, «дабы отрезать сообщение с сей стороны с Васильевским островом и прикрыть фланг конной гвардии». Преображенцы стали в батальонной колонне. Прибывшую часть Московского полка, не примкнувшую к восстанию и приведенную к присяге Михаилом Павловичем, Николай «в доказательство моей к ним доверенности» поставил «на углу у забора против мятежников», в то время как второй батальон Преображенского полка примкнул к конной гвардии

Прибывший затем кавалергардский полк, которому Николай менее доверял, был оставленим в резерве у дома Лобанова. Появившемуся затем Семеновскому полку Николай приказал идти прямо вокруг Исаакиевского собора к манежу конной гвардии и занять мост. С этой стороны площади правительственными войсками командовал великий князь Михаил Павлович. К окружению примкнули и гвардейцы Павловского полка, к тому времени возвратившиеся из караула и, как говорит Николай, «составлявшие малый батальон». Николай послал их по Почтовой улице и далее «мимо конногвардейских казарм на мост у Крюкова канала и в Галерную улицу»⁷⁰.

Матросы гвардейского экипажа.

Пока сведений о гвардейском морском экипаже Николай еще не имел и рассчитывал на него. Задержка с приходом моряков-гвардейцев его сильно беспокоила, и он послал за ними своего флигель-адъютанта И. М. Бибикова. Но его не пропустила заградительная цепь восставших: солдаты сильно избили его, по-видимому, при активном участии народа. Задержать матросов не удалось — они примкнули к восстанию, выйдя на площадь с Галерной улицы, но прибыли на площадь поздно. О причинах позднего выхода моряков будет сказано ниже. Пока можно предположить, что Николай знал о волнениях в морском экипаже и с основанием предполагал, что моряки скоро появятся на площади — и не с императорской стороны

Таким образом, окружение было завершено и можно было предпринять конные атаки на «мятежную» пехоту. «Мятежников» в тот момент было всего около 800 человек, а собравшихся вокруг них правительственных войск — уже свыше 10 тысяч. Казалось, раздавить восставших можно было мгновенно и без затраты особых усилий⁷¹.

9

Николай приказал конной гвардии атаковать восставший Московский полк.

По «Запискам» Николая выходит, что он предпринял атаки на каре восставших лишь после увещаний митрополита Серафима и переговоров великого князя Михаила Павловича. Безуспешность последних принудила-де Николая сначала пустить конную гвардию в атаку, а затем, когда атаки не увенчались успехом, он приказал стрелять картечью. Эта схема, созданная Николаем, лжива и при-надлежит правительственной «концепции» восстания; она усвоена Корфом и незаметно просочилась в общепринятое изложение событий 14 декабря. Между тем перекрестная проверка данных широким кругом источников, возникших вне правительственной версии, говорит об ее неточности. Первые атаки конной гвардии на восставших произошли тогда, когда на площади находился только Московский полк и еще не приходили ни лейб-гренадеры, ни матросы гвардейского экипажа. Об этом свидетельствуют прежде всего записки полковника Вельо, активного участника атак, одного из командиров конной гвардии, во время стрельбы лишившегося руки. Вельо, надо думать, очень хорошо запомнил обстоятельства столь важного для себя события.

Вельо пишет, что в то время, когда его ранили, гвардейского морского экипажа еще не было на площади — лишь после ранения Вельо увидел, что экипаж «шел присоединяться». Очевидец Андреев, дающий весьма достоверное описание событий 14 декабря, также пишет, что лишь после атак конной гвардии показался гвардейский морской экипаж. Достоверный свидетель — дьякон Прохор Иванов — говорит, что, когда митрополит Серафим только направлялся к «мятежникам», между восставшими войсками и «от полка Конногвардейского... сделалась сильная перепалка». «Перепалка», как мы знаем, сопутствовала атакам конной гвардии на мятежное каре. Митрополит же Серафим, как это точно устанавливается свидетельством Сутгофа и рядом совпадающих с ним показаний, был направлен на площадь ранее прихода морского экипажа. Рота Сутгофа (лейб-гренадеры) пришла на площадь немногим раньше экипажа, и переговоры митрополита Серафима закончились в момент прихода моряков. Следовательно, перестрелка с конногвардейцами, испугавшая митрополита Серафима, имела место до прихода лейб-гренадер и матросов⁷².

Таким образом, совпадение единодушных и столь разнообразных свидетельств приводит нас к выводу, что Николай в своих «Записках» искусственно создал более «благопристойную» для правительства и скрывавшую его растерянность версию: сначала-де уговаривали, уговоры не подействовали — пустили в ход конницу, конница не смогла справиться — прибегли к картечи. На самом деле все было несколько сложнее: атаки на мятежное каре были предприняты тогда, когда сконцентрировались правительственные войска и на площади находился лишь восставший Московский полк. Когда атаки не дали результата, испуганный Николай вновь прибег к переговорам, послав столь авторитетное в делах присяги лицо, как митрополит Серафим. Во время переговоров митрополита к каре как раз подоспела рота Сутгофа (первый отряд примкнувших к восстанию лейб-грена- дер), затем, почти одновременно, гвардейский морской экипаж. Часом позже подоспел и второй отряд лейб-гренадер под командой Панова. Ниже мы более подробно остановимся на всех перечисленных событиях, а пока вернемся к первым атакам конной гвардии на небольшое, всего около 800 человек, каре Московского полка

Как мы помним, конная гвардия довольно поздно выехала на площадь, уже после выстрела Каховского в Милорадовича: смертельно раненного генерал-губернатора понесли мимо ее рядов, когда конногвардейцы были еще во дворе своих казарм. Многочисленные источники подробно освещают вопрос об их выезде на площадь, построении и атаках⁷³.

Пять эскадронов конной гвардии, как уже указывалось, выстроились вдоль Адмиралтейства, от берега Невы, где были сложены камни для постройки Исаакиевского собора, по направлению к собору, а два других ее эскадрона построились тылом к Неве перед Исаакиевским мостом

Судя по «Запискам» Николая, атаки конно-гвардейцев начались около трех часов дня, когда уже начинало смеркаться. Полковник Вельо также пишет в своих воспоминаниях, что был ранен около трех часов пополудни. Заметим, что и неизвестный нам по имени очевидец, оставивший воспоминания о дне 14 декабря, также определяет время атак конной гвардии «в 3-м часу» дня⁷⁴.

Именно конные атаки на мятежное каре (а не картечь, как обычно рисуется в литературе) Николай и мотивировал известными словами: «Рабочие Исаакиевского собора из-за заборов начали кидать в нас поленьями. Надо было решиться положить сему скорый конец, иначе бунт мог сообщиться черни, и тогда окруженные ею войска были б в самом трудном положении» ⁷⁵.

Вельо прострелили руку, поднятую с палашом как раз для команды в наступление. Именно в эту минуту «пуля ударилась в мой локоть и проскочила через него» ,— повествует он⁷⁶.

Восставшие московцы с успехом отбили атаки конной гвардии ружейным огнем, и каре не дрогнуло. Но неуспех атак объяснялся далеко не только ружейным огнем восставших, но также и тем, что конная гвардия действовала неохотно

Причины явного неуспеха атак конной гвардии, отступившей перед малочисленной пехотой, интересовали современников и не могут не интересовать историков. Николай объяснял это гололедицей и тем, что палаши не были «отпущены» (т. е. наточены). Любопытно, что ставшего позже наиболее распространенным объяснения, что лошади-де не были подкованы на зимние шипы, нет в записи Николая. Видимо, Николай чувствовал некоторую неубедительность ссылки на «шипы»: действительно, зима уже давно вступила в свои права, конная гвардия выезжала из казарм ежедневно, сколько парадов и разводов по зимнему покрову уже было проведено — или шипы были, или обходились же без «шипов»! «Неотпущенные» палаши, конечно, были несколько более серьезным обстоятельством. Существенно соображение полковника Вельо: «Большая часть выстрелов ударялась о наши кирасы, не причинив нам вреда». Действительно, конная гвардия, как и кавалергарды, принадлежала к числу кирасирских полков; кавалергарды носили тяжелые черные железные кирасы (как отметил Бабаев, все ранения кавалергардов 14 декабря были вне поля кирас). Но, казалось бы, столь надежное военное снаряжение могло лишь содействовать успеху кирасир. Однако и в своих кирасах они не разогнали восставших. Более важным было то, что, ожидая перехода царских войск на свою сторону, восставшие щадили конных гвардейцев. Сутгоф говорил своим гренадерам: «Чтобы в людей не стрелять, а вверх». Кюхельбекер и Бестужев объясняли на следствии, что декабристы давали приказание стрелять не в людей, а по лошадям. Было немало и холостых выстрелов, а также выстрелов вверх. Сам Николай свидетельствует, что выстрелы «мятежников» «перелетали через войска». И наступавшая императорская конница и восставшая гвардейская пехота обоюдно щадили друг друга, поэтому атаки конной гвардии и шли не в полную силу⁷⁷.

Отсюда ясно, что какие-то невидимые нити единства, несомненно, связывали гвардейскую солдатскую массу обеих сторон — и императорскую и восставшую, солдатское единство не было абсолютно снято даже вооруженным столкновением, хотя против восставших войск и стояли грозной стеной императорские войска. Единство это было не в пользу императора. Поэтому положение Г. С. Габаева о разделении гвардии «на два враждебных стана» требует серьезной оговорки: основной антагонизм разделял стан императора и его приспешников, с од-ной стороны, и восставшую солдатскую массу, возглавленную дворянскими революционерами,— с другой. По этой линии и шло основное разделение противников на два стана, а не по линии, делившей солдатскую массу на два враждебных лагеря. Солдатская же масса императорской стороны явно колебалась

. Именно поэтому закаленная в боях императорская гвардейская конница — более тысячи вышколенных всадников в тяжелых кирасах на превосходных лошадях — не смогла разогнать восемьсот человек пехоты, выстроившихся в каре около памятника Петру I⁷⁹.

Нет сомнений, что Николай чувствовал себя растерянным и неоднократно говорил об этом даже в своих «Записках». Эти места его мемуаров, несомненно, противоречат правительственной версии о ничтожестве «бунта», затеянного горстью «шалунов» и «мальчишек», обманувших солдат. Мысль о возможной победе «мятежников» не оставляла Николая и с большой ясностью говорила о том, как он оценивает общее положение и силы противника

В. Максутов. Николай I перед строем
лейб-гвардии Саперного батальона во дворе
Зимнего дворца 14 декабря 1825 года.

Николай еще до прихода лейб-гренадер и морского экипажа сомневался в своем успехе, «видя, что дело становится весьма важным, и не предвидя еще, чем кончится». Его распоряжение о заготовке экипажей для царской семьи с намерением «выпроводить» их под прикрытием кавалергардов в Царское село говорило о том, что Николай считал Зимний дворец ненадежным местом и предвидел возможность сильного расширения восстания в столице. О том же говорило поручение охраны дворца саперам: очевидно, мерещились даже какие-то наспех возведенные укрепления для батарей, защищающих Зимний дворец. Николай еще яснее выразил эти настроения, записав, что в случае кровопролития под окнами дворца «участь бы наша была более чем сомнительна». И позже он не раз говорил Михаилу: «Самое удивительное в этой истории — это то, что нас с тобой тогда не пристрелили». В этих словах мало оптимистической оценки общего положения. Надо признать, что в этом случае историк должен полностью согласиться с Николаем⁸⁰.

В этих условиях Николай и прибег к посылке для переговоров с восставшими митрополита Серафима. Эта мысль пришла ему в голову как способ пояснить законность присяги ему, а не Константину через духовное лицо, через авторитетного в делах присяги «архипастыря». Казалось, кому бы лучше знать о правильности присяги, как не митрополиту? Решение ухватиться за эту соломинку могло укрепиться у Николая тревожными вестями о выходе на площадь лейб-гренадер и приближении гвардейского морского экипажа. Переговоры митрополита Серафима начались до прихода роты Сутгофа (лейб-гренадер) и моряков-гвардейцев, а завершились в момент прихода тех и других. «Лейб-гренадер и гвардейского экипажа еще не было на площади, когда митрополит подходил уговаривать возмутившихся»,— замечает Сутгоф на полях книги Корфа. Это замечание требует комментария. Следственные дела Михаила Кю-хельбекера, обоих Беляевых, Арбузова, Бодиско 1-го и ряда других моряков-декабристов неопровержимо свидетельствуют, что митрополит говорил и с представителями гвардейского морского экипажа. Очевидно, слова Сутгофа надо понимать в том смысле, что митрополит начал переговоры с одними московцами, когда моряков и гренадер еще не было на площади,— тогда его свидетельство согласуется со следственными делами. Завершены же были переговоры митрополита во время прихода гренадер и моряков⁸¹.

. Наиболее подробный и подтверждаемый пере-крестным сопоставлением документов рассказ об обращении к «мятежникам» митрополита Серафима принадлежит сопровождавшему митрополита дьякону Прохору Иванову (записан А. А. Алфеевым). По свидетельству дьякона, митрополит Серафим прибыл в большую придворную церковь в первом часу дня. Надев облачение зеленого узорчатого бархата, брил-лиантовый крест, панагию и украшенную брил-лиантами митру, он стал дожидаться приказания начинать благодарственный по случаю присяги его величеству молебен. Вместе с митрополитом Серафимом прибыл в церковь и киевский митрополит Евгений, облекшийся в бархатное пунцовое облачение. Царский приказ отправиться на площадь передал митрополитам «стремглав» ворвавшийся в церковь генерал-адъютант Стрекалов, с большой поспешностью побуждавший обоих: «Поскорее, как можно, время не терпит»⁸².

Почему митрополитов стремились препроводить на площадь с такой необычайной поспешностью, не подходившей ни к их сану, ни к их возрасту? Ни Милорадовича, ни Воинова, ни позже посланных Дурново или Сухозанета так не торопили — их просто посылали, и они передвигались тем темпом, который избирали сами. Нам представляется правдоподобным лишь одно объяснение: митрополитов торопили для того, чтобы они успели прийти ранее уже двинувшихся на площадь лейб-гренадер и моряков. Если бы митрополиты успели уговорить восставших разойтись, то новые полки, пришедшие на помощь восставшим, нашли бы уже основной стержень восстания надломленным и сами могли бы выдохнуться.

Митрополит Серафим (Глаголевский).

Подгоняемые митрополиты спешно двинулись на площадь в сопровождении дьяконов Прохора Иванова и Павла Иванова. Стрекалов встал на запятки кареты. Подъехав к каре и выйдя из кареты, митрополиты заколебались. Грозный вид войск и свист летавших время от времени пуль устрашили стариков (митрополиту Серафиму было более 60 лет, Евгению — 58). Сначала они до такой степени перепугались, что повернули было обратно и даже опять уселись в карету, но Николай, зорко следивший за их действиями, вовремя заметил отступление и вторично послал к митрополитам своего генерал- адъютанта— на этот раз Васильчикова. Как вспоминает дьякон Прохор Иванов, Васильчиков «заклинал» митрополита Серафима выполнить царский приказ, «будучи сам в слезах». «С кем же я пойду?» — спрашивал перепуганный старик. «С богом!» — отвечал генерал. Хотя ответ был не особенно утешителен, митрополит внял наконец заклинаниям генерала, к которым присоединился еще и полицмейстер. Приложившись ко кресту, оба митрополита двинулись к каре, высоко подняв кресты над головой⁸³.

Необычайный вид приближающейся духовной делегации был довольно внушителен. Узорчатый зеленый и пунцовый бархат облачений на фоне белого снега, сверкание бриллиантов и золота на панагиях, высоких митрах и поднятых крестах, два сопровождающих дьякона в пышных, сверкающих парчой стихарях, надетых для торжественного придворного богослужения,— все это должно было приковать к себе внимание солдат.

Но в ответ на речь митрополита о законности требуемой присяги и ужасах пролития братской крови «мятежные» солдаты стали кричать ему из рядов, по авторитетному свидетельству дьякона Прохора Иванова: «Какой ты митрополит, когда на двух неделях двум императорам прсягнул... Ты изменник, ты дезертир, николаевский калугер. Не верим вам, пойдите прочь!.. Это дело не ваше: мы знаем, что делаем...»⁸⁴. Декабрист Каховский изъяснялся с митрополитом несколько более вежливо, но твердо. Он сам передает на следствии, что именно он сказал: «На слова митрополита, что цесаревич точно отказался от престола, я сказал ему: Вы также можете быть обмануты, как и прочие». Митрополит «уверял крестом» истину своих слов и, протянув Каховскому распятие, сказал: «поверь хоть ему!», предлагая приложиться к кресту. Каховский приложился, но тем не менее продолжал прежнее. «Митрополит уговаривал,— продолжал Каховский,— не лить кровь одноземцев, на что я отвечал: мы сами сего страшимся, но можем быть к тому вынуждены; просил его уговорить противную сторону не нападать на нас, а что мы объявим наши требования Сенату и никак не хотим и не с тем сошлись, чтобы лить кровь, но лишь желаем законного порядка». Особенно интересно в этих речах Каховского убеждение, что еще есть возможность «предъявить требования Сенату» — возможность будто бы еще не потерянная.

У Боровкова, пристально наблюдавшего за ходом следствия, сложилось убеждение, что митрополита удалил Каховский. Штейнгель передавал слова Каховского: «Полно, батюшка, не прежняя пора обманывать нас». Фелькнер пишет, что для заглушения речей митрополита «мятежники» стали бить в барабаны. Очевидец переговоров Сафонович, стоявший в толпе, говорит, что в каре «поднялся крик с угрозами, и митрополит ускакал назад». Дьякон Прохор Иванов со всей простотой рассказывает, что, увидев безуспешность переговоров и встретив отпор от восставших («со всех сторон окружила толпа с ружьями»), митрополиты с дьяконами были «принуждены поспешно удалиться в разломанный забор к Исаакиевскому собору». Близ Синего моста они сели на двух извозчиков, на запятки встали дьяконы в стихарях, и, таким образом, церковный кортеж, не солоно хлебавши, возвратился в Зимний дворец.

На вопрос придворных к вернувшемуся Серафиму: «Чем нас утешите? Что там делается?» — тот выразительно отвечал: «Обругали и прочь отослали». Так сам Серафим опроверг благодушно-мирный характер переговоров, усвоенный официальной и либеральной историографией при описании данного события.

Подведя итог, нельзя не вспомнить справедливых слов декабриста Розена: солдаты «не пошатнулись перед митрополитом». Этот случай очень ярко говорит о твердом настроении восставшей солдатской массы⁸⁵.

Во многих источниках описание переговоров митрополита с восставшими сопровождается указанием, что в самом конце переговоров митрополита восставшие на его глазах убили генерала Стюрлера и это было последним устрашением, которое заставило митрополита столь поспешно удалиться в пролом загородки Исаакиевского собора. Для убедительности добавляется, что над головой самого митрополита «скрестились шпаги». Такова официальная версия⁸⁶.

Правда, можно усомниться в том, что над головой митрополитов «скрестились шпаги» (офицерское оружие). Но повод для поспешного бегства митрополитов явно был, причем какая- то сила гнала их именно влево от мятежного каре, от берега Невы и от того места, где митрополитов ждала придворная карета (митрополиты проехали от Зимнего дворца, и карета ждала их на Сенатской площади ближе к стороне набережной, чем к стройке Исаакиевского собора). Однако они поспешили не к своей карете, а ринулись бегом влево, к Исаакиевскому собору. Почему? И отчего митрополиты, скрывшись в пролом загородки собора, поспешили нанять простых извозчиков, а не вызвали свою карету? На все эти вопросы можно дать вполне удовлетворительный ответ: к восставшим подходило подкрепление — первые лейб-гренадеры роты Сутгофа, а из Галерной — моряки. Сутгоф вел свою роту прямо по льду Невы и, «преодолев сопротивление» императорских войск, стоявших на этой стороне площади, влился в мятежное каре справа от митрополитов. Восставшие лейб- гренадеры, вливавшиеся в каре при ликующих криках московцев, очевидно, и явились той силой, которая прервала переговоры митрополитов и погнала их влево от того места, где они вышли из кареты. «По пути» митрополиты и встретили моряков, бегло «поговорив» и с ними. Михаил Кюхельбекер (моряк), согласно Запискам Завалишина, также уговаривал митрополитов поскорее удалиться с площади.

Стюрлер же был убит позже, в момент прихода второго отряда лейб-гренадер под командой декабриста Панова. Ссылка на его убийство могла возникнуть позже в официальной версии как объяснение испуга митрополита по поводу «бесчинств» «мятежников». Ясно, что, если бы Стюрлера убили на глазах митрополита, последний, вероятно, как-то реагировал бы на это и как духовное лицо подошел бы к умирающему. Но даже самые благожелательные по отношению к нему летописцы не зафиксировали ничего на сей счет, поэтому предположение, что убийство Стюрлера на глазах митрополита заставило его бежать с площади, надо отвести как несостоятельное. Итак, переговоры митрополита Серафима с восставшими кончились ничем, и на площади появилась новая сила, которую ждали, по которой томились восставшие. Солдаты нового полка — лейб-гвардии гренадерского — примыкали к восстанию, а за ними шел и третий полк — восставший морской экипаж. Это было крупнейшее событие дня в лагере восстания. Силы восстания сразу увеличились более чем вчетверо.

«Гвардейский экипаж, следовавший на Петровскую площадь, встречен был лейб-гвардии Московским полком с восклицаниями «ура!», на что гвардейский экипаж ему ответствовал, что и повторялось на площади несколько раз»,— показывает Михаил Кюхельбекер.

Каким же образом произошел выход из казарм новых полков, присоединившихся к восстанию?

Остановимся прежде всего на том, в каком порядке присоединились к восстанию эти новые силы. Порядок прихода полков на площадь, как удается установить по первоисточникам, таков: Московский полк, первый отряд лейб-гренадер (рота Сутгофа), гвардейский морской экипаж и позже остальная часть лейб-гренадер — значительный отряд, приведенный Пановым.

Сутгоф показал на следствии: «Прежде всех на площади были Московский полк, потом 1-я фузелер(ная] [рота] Гренадер[ского] полка, потом гвардейской экипаж, и наконец остальные роты Гренадерского полка подошли»⁸⁷.

Имеется еще одно веское свидетельство Сутгофа о последовательности прихода полков. Делая свои заметки на книгу барона Корфа, Сутгоф около текста, говорящего о появлении на площади гвардейского морского экипажа, написал: «Гораздо прежде гвардейского экипажа пришла 1-я рота лейб-гренадерского полка»⁸⁸. Конечно, выражение декабриста «гораздо прежде» надо понимать условно: все восстание длилось несколько часов, гренадеры же примкнули к восстанию более чем через два часа после его начала. До конца восстания, как мы увидим из приводимых ниже расчетов, оставалось всего часа два с небольшим. Поэтому вполне правдоподобно и, на наш взгляд, не противоречит Сутгофу идущее с противной стороны свидетельство о том, что приход гренадер и появление матросов были почти одновременны. «Записки» Николая I и воспоминания принца Евгения Вюртембергского о дне 14 декабря почти сливают время появления этих частей. «Роты лейб-гренадерского полка и гардемарины в беспорядке направлялись мимо нас»,— пишет Евгений Вюртембергский. «К начальной массе Московского полка прибыл весь гвардейский экипаж и примкнул со стороны Галерной, а толпа гренадер стала с другой стороны»,— свидетельствует о том же Николай I. О порядке прихода говорит и запись в дневнике Александры Федоровны, современном событиям: «Мы узнали, что к ним (т. е. к восставшим. — М. Н.) примкнули не только лейб-гренадеры, но при-соединился и батальон гвардейского экипажа»⁸⁹. Серьезным доказательством в пользу правильности свидетельства Сутгофа является и самое построение восставших на площади: рота Сутгофа примкнула к каре, а матросы построились рядом отдельно — «колонной к атаке» между каре и Исаакиевским собором, ближе к каре. Если бы матросы пришли раньше роты Сутгофа, они, очевидно, примкнули бы к каре. Но каре оказалось уже в процессе перестройки, поэтому и возникла мысль о самостоятельном построении гвардейского морского экипажа.

Наиболее поздно — последним — пришел отряд лейб-гренадер под командой поручика Панова. Адъютант Бенкендорфа Голенищев-Кутузов указывает даже на то, что в момент присоединения отряда Панова начало смеркаться: «Начало смеркаться. В это время бегут роты лейб-гренадерского полка по площади от дворца». Любопытно совпадение этого показания с записью в дневнике Александры Федоровны: после слов «...подошел батальон лейб- гренадеров. Они хотели проникнуть во дворец, но, увидев сильный караул, двинулись дальше»— непосредственно следуют слова: «Начало смеркаться». Записи флигель-адъютанта Дурново также говорят о позднем прибытии отряда Панова. Они относят его приход ко времени после обращения к «мятежникам» митрополита Серафима, которое было одним из последних. В записках декабриста Розена имеется свидетельство о том, что лейб-гренадер ввели внутрь каре Московского полка для того, «чтобы там рассчитать и построить их поротно», однако выполнить этого не успели, так как уже началась пальба картечью. Очевидно, это свидетельство Розена может относиться только к отряду Панова: рота Сутгофа, пришедшая в своем обычном составе, не нуждалась в пересчете и построении «поротно», а Панов привел разные роты гренадерского полка, и их надо было пересчитывать и строить поротно. Согласно свидетельству Розена, отряд Панова влился, таким образом, в ряды восставших незадолго до картечи. Сам Сутгоф говорит, что Панов с основной массой гренадерского полка пришел на Сенатскую площадь «спустя полчаса или более» после прихода Сутгофа. Но за полчаса Панов не мог бы совершить столько действий, а Стюрлер, бросившийся вдогонку за Сутгофом, также не успел бы не только догнать роту на Дворянской улице и безуспешно уговаривать ее, но и вновь вернуться в казармы, отдать распоряжение об их охране, опять помчаться за уходившими лейб-гренадерами, догнать их на площади и т. д.⁹⁰.

Отсюда ясно, что восстание не «стояло» на площади, а собирало свои силы: с одиннадцати часов утра до трех часов дня происходил процесс стягивания на площадь воинских сил восстания. Как видим, декабристы артиллерией не располагали. Они даже упустили шанс получить ее: предложение доставить им пушки было ими отклонено. В их распоряжении была только пехота. Надо подчеркнуть это существенное обстоятельство.

Установив порядок прибытия восставших полков на площадь, перейдем к анализу того, как совершился выход этих двух новых примкнувших к восстанию полков. Поскольку невозможно разрывать описание положения в лейб-гренадерском полку на две части, соответственно разновременному выходу роты Сутгофа и отряда Панова, сосредоточимся сначала на морском экипаже, а затем перейдем к гренадерскому полку и последовательно расскажем о том, что там происходило.

Гвардейский морской экипаж был сравнительно молодой частью императорской гвардии (сформирован как гвардейская часть в 1810 г.),но вобравшей в себя лучших, испытанных в битвах, закаленных и бывалых моряков. Они приняли самое активное участие в сражениях Отечественной войны 1812 года. Архивные документы свидетельствуют, что волнения Семеновского полка вызвали брожение и в гвардейском морском экипаже.

Подготовка гвардейского морского экипажа к восстанию шла уже давно. Агитацию в нем вели многие декабристы. Особенно активен был лейтенант Арбузов, придерживавшийся республиканских убеждений еще до вступления в Северное общество. На совещаниях у Рылеева он ручался за триста — четыреста моряков и в течение последних дней перед 14 декабря «делал солдатам неблагонамеренные внушения». Участвуя в совещаниях у Рылеева, он детально знал о плане выступления. «Зная любовь и доверенность к себе солдат гвардейского экипажа», он уверен был в возможности поднять матросов. Вдумываясь в скупые данные о характере агитации Арбузова, обращаешь внимание на то, что она шла несколько дальше обычного. 12 декабря, призвав к себе фельдфебеля Боброва (Арбузов сознается в четырехкратной с ним беседе), Арбузов говорил о необходимости отказаться от второй присяги (с ироническими словами: «Куда же денем другого царя?»), о выходе на Сенатскую площадь, о том, что там будут ожидать гренадеры и финляндцы и «мы все вместе возьмем завещание покойного государя, по коему нижним чинам назначено только 12 лет службы, и предпишем свои законы».

Тут налицо прямое указание на гораздо более широкую агитацию и на прямые разговоры с матросами о конституции, о «своих законах». Говорилось матросам прямо и о том, что рота Арбузова зайдет за соседним Измайловским полком. Фельдфебелю Боброву было велено не более и не менее как объявить все это среди матросов экипажа, «хорошим и надежным людям». Кроме всего изложенного Арбузов, по собственному сознанию, говорил фельдфебелю какие-то слова, «повторить кои» он «не в состоянии ни письменно, ни словесно». Фельдфебель Бобров передал слова лейтенанта матросам и даже явился к нему с рапортом о выполненном поручении. В агитации были замешаны и другие офицеры гвардейского экипажа — братья Беляевы. Бодиско и другие⁹¹.

После утреннего приезда Петра Бестужева, привезшего записку от брата Александра, сообщение об отказе Якубовича и о дальнейших предположениях, картина в достаточной степени прояснилась. Обещанное в записке подтвердилось: капитан-лейтенант Николай Бестужев вскоре после отъезда Петра явился в экипаж. В это утро — до выступления — экипаж был вообще в центре внимания декабристов в связи с создавшимися затруднениями, и революционная штаб-квартира Рылеева — Бестужева непрерывно держала связь с матросами. После Петра Бестужева в экипаже побывал до прибытия Николая Бестужева еще прапорщик гвардейского генерального штаба Палицын, затем Каховский и Цебриков (поручик Финляндского полка). Каховский проник в казармы в штатском платье («в лиловом сертуке»), был задержан матросами и освобожден по распоряжению мичмана гвардейского экипажа декабриста Бодиско 2-го (Михаила Андреевича).

Николай Бестужев в своих воспоминаниях о Рылееве крайне скупо говорит о себе. Все события в морском экипаже до выхода его на площадь он вовсе пропускает и прямо начинает рассказ о восстании: «Когда я пришел на площадь...». Его значительная роль в событиях выясняется лишь на основании анализа и перекрестного сопоставления многих следственных дел⁹².

Появившись в казармах, Николай Бестужев прежде всего связался с офицерами-декабристами. «Кажется, мы все здесь собрались за общим делом, и никто из нас не откажется действовать»,— передает его слова Арбузов. Очевидно, вопрос стоял о том, кто именно поведет матросов на площадь. «С вами мы готовы идти...» — ответил Николаю Бестужеву кто-то из молодых офицеров. Но вопрос был очень важным, и Николай Бестужев имел основания для того, чтобы не брать сразу роль на себя, а согласовать это с офицерами. Уже несколько лет он состоял при адмиралтейском департаменте для составления истории российского флота в должности исто-риографа и к практической морской службе и казармам морского экипажа фактически отношения уже не имел. Правда, среди моряков-декабристов он был в данный момент самым старшим по чину — капитан-лейтенантом, а Арбузов был младше — лейтенантом. Однако сначала Николай Бестужев уговаривал всех подчиниться именно команде Арбузова. «Откиньте самолюбие; пусть начальником вашим будет Арбузов и что мне (т. е. Арбузову.— М. Н.) можно ввериться»,— показывает Арбузов. На вопрос, «приготовлены ли люди», офицеры дали утвердительный ответ (по показанию Дивова: «Спрашивал, приготовлены ли у вас роты, и тут каждый уверял о своей роте») ⁹³.

По-видимому, Николай Бестужев имел в виду полностью выполнить намеченный ранее план вывода моряков: как мы помним, первоначально предполагалось, что моряки зайдут за измайловцами. В связи с этим Николай Бестужев попросил съездить в соседний Измайловский полк и узнать, что у них делается. На это вызвался мичман Тыртов. Еще утром во дворе казарм морского экипажа Тыртов утверждал, что Измайловский полк присягать не будет. Тыртов пытался проникнуть в казармы измайловцев, но туда по приказанию начальства никого не впускали, и он смог попасть лишь на квартиру к подпоручику Миллеру, который сказал, что сам не знает, что у них происходит, и показал Тыртову прощальное письмо, написанное подпоручиком Фоком отцу. По-видимому, именно в это время в Измайловском полку происходила присяга и все вызванные ею последующие осложнения, описанные выше. Поскольку с Измайловским полком не оказалось возможным связаться, расчеты на него приходилось отложить и организовать выход гвардейского морского экипажа самостоятельно⁹⁴.

Николай Бестужев обошел квартиры всех офицеров - декабристов морского экипажа, кроме тех, с которыми он виделся у Арбузова. В частности, побывал он на квартире друга Петра Бестужева — лейтенанта Чижова и, как показывает последний, уведомил его, что «все гвардейские полки присягать не будут», и сказал, чтобы он находился на Исаакиевской плоощади, «куда возмутившиеся сойдутся»⁹⁵.

Большим своеобразием положения в морском экипаже была особая позиция Сергея Шипова, бригадного командира, под начальством которого находился экипаж. Бывший член Союза Спасения и Союза Благоденствия, искренне действовавший в его видах и проникнутый освободительными идеями, Сергей Шипов не смог и, очевидно, не захотел занять с самого начала позицию властного, приказывающего командира — сторонника Николая I. Приехав в экипаж, Шипов попытался уговорить моряков присягать, но, по выразительному показанию Николая Бестужева, «единогласно все офицеры, кроме штаб-офицеров, и все рядовые отказались»⁹⁶.

Увещаний Шипова никто не слушал. Офицеры то требовали «подлинного» акта отречения, то самого цесаревича. Поднимался общий крик о том, что надо идти на Сенатскую площадь. Как показывает Беляев 1-й, во дворе морского экипажа утром 14 декабря «все были в каком-то безумном восторге». Происходили невиданные ранее в гвардии нарушения дисциплины, «Когда батальон был выведен на двор... нижние чины, оказав свое неповиновение, не сделали на караул...» Вызванный «на средину пред командующего бригадою» лейтенант Вишневский «сильнее прочих возражал ему и даже осмелился требовать для своего убеждения оригинального акта отречения, за что и был отделен от батальона с прочими возражавшими». Свои сомнения в акте отречения лейтенант Бодиско 1-й позже изъявлял на Сенатской площади даже митрополиту Серафиму⁹⁷.

Шипов приехал в экипаж поздно, по показанию Бодиско 1-го, «в двенадцатом часу», стал вызывать к себе поодиночке офицеров и продолжал уговоры, но безуспешно. Тогда последовал арест морских офицеров — оружие потребовали сначала у одного Вишневского, но немедленно стоявшие рядом офицеры демонстративно вручили генералу и свое оружие. Все это явно походило на открытый мятеж. Матросы тем временем стали самовольно собираться во дворе казарм. Почти невероятно звучит показание Бодиско 1-го о том, что Шипов «хотел прочесть манифест, скомандовал было «на караул», но люди не сделали того, и потому манифеста не читали», но это показание подтверждается и другими свидетельствами. Моряки начали открытый мятеж уже в своих казармах.

Восставший Московский полк держал с гвардейским экипажем прямую связь, и связным был тот же мичман Петр Бестужев, который рано утром уже привозил в экипаж важнейшие директивы из революционной штаб-квартиры Рылеева⁹⁸.

По уговору с братом Александром Петр Бестужев в одиннадцатом часу поехал в Московский полк со специальной целью узнать, вышел ли он уже на площадь, чтобы сообщить об этом морскому экипажу. Он проник в казармы Московского полка и нашел брата Александра и Щепина-Ростовского в «фельдфебельском покое 6-й роты» как раз в момент, предшествовавший выводу полка. Александр Бестужев прямо показал на следствии, что поручил брату Петру сказать в экипаже, что Московский полк выходит. Об этой связи между выходящим на восстание Московским полком и морским экипажем, установленной Петром Бестужевым, в следственных делах имеется ряд показаний (Щепина-Ростовского, Арбузова, самого Петра Бестужева и др.). Аналогичную роль связных между восставшими полками играли Рылеев и Каховский⁹⁹.

Таким образом, связь между двумя восставшими полками существовала. Во второй раз Петру Бестужеву было очень трудно передать в морской экипаж нужные сведения, потому что в ворота казарм по приказу Шипова уже никого не впускали. Он сумел проникнуть в квартиру своего друга Чижова и сообщить нужные данные. Позже Петру Бестужеву, очевидно при посредстве того же Чижова, все же удалось оказаться на полковом дворе во время сбора там морского экипажа.

Существен вопрос о боевых патронах. Острота положения внутри экипажа сделала этот вопрос более сложным, чем в других полках: роты морского экипажа провели большее число часов в казармах в состоянии неповиновения начальству, обсуждая вопрос о присяге и споря, нежели московцы. Это создало и большую возможность перекрестных сталкивающихся приказаний, их отмены и затруднений при выходе. Утверждение, что часть рот гвардейского экипажа «сгоряча» вышла без патронов, нуждается в уточнении. За вооружение выходящих на площадь матросов шла борьба. Инициатива захвата боевых патронов и заряжения ружей подчас исходила от самих солдат, и командиры-декабристы тут не всегда поспевали за матросами. Характерно уже упомянутое признание Арбузова: «Приказал я заряжать ружья, хоша у меня тогда уже спросились, когда патроны и шомпола были в дулах». Фельдфебель Чирков просил у лейтенанта Вишневского позволения взять на площадь боевые патроны. Тот разрешил. Но когда фельдфебель пошел по приказу Вишневского доставать боевые патроны из цейхгауза и, достав, понес их в роту, на лестнице он встретился с самим Шиповым, который приказал нести патроны обратно. Тем не менее рота Вишневского имела на площади боевые патроны и стреляла. Имеются сведения, что командир гвардейского экипажа капитан первого ранга Качалов будто бы «догадался» подмочить часть патронов возмутившегося экипажа, что сомнительно и подтверждений не находит¹⁰⁰.

Узнав от Петра, что Московский полк вышел на площадь, Николай Бестужев велел декабристам Беляевым спешно подняться наверх в казармы и освободить арестованных командиров. Беляевы по пути встретили бригадного командира Шипова, который приказал им возвратиться, однако Беляевы пошли наверх и выполнили распоряжение Николая Бестужева. Замечательной особенностью восстания в гвардейском морском экипаже было то, что арестованных по приказу Шипова декабристов освободили их товарищи. В это время с Сенатской площади и послышались выстрелы. Это было, очевидно, отражение первых атак конной гвардии на Московский полк. Лейтенант Чижов объявил во всеуслышание, что в Московском полку убит командир (очевидно, имелся в виду Фредерикс), и что восставший полк уже находится на площади. Услышав выстрелы, мичман Петр Бестужев крикнул: «Ребята, что вы стоите? Слышите стрельбу? Это наших бьют!»¹⁰¹.

Решающее значение имела громкая команда Николая Бестужева: «За мной! На площадь! Выручать своих!» Вслед за этим восставший морской экипаж «двинулся как одна душа» и направился на Сенатскую площадь со знаменем впереди¹⁰².

В воспоминаниях Николая Бестужева имеется и общее указание на время прихода на площадь матросов: «Когда я пришел на площадь с гвардейским экипажем, уже было поздно». Соответствует этому и показание Бодиско, что окончательное решение идти на площадь определилось у моряков только «около 1 часа дня»¹⁰³.

Почему же гвардейский морской экипаж вышел на площадь?

Анализируя этот вопрос, мы не только приходим к выводам, аналогичным высказанным ранее соображениям о причинах выхода Московского полка. Очевидно, в данном случае мы обязаны эти выводы даже несколько усилить. Противоречие приказу начальства, «воле начальства», отказ от слепого повиновения, решение действовать по своему разумению, прямые и невиданные нарушения приказов высшего начальства (бригадного командира) не только ротными командирами, но и непосредственно матросской массой (отказ взять «на караул» при чтении манифеста, захват патронов, несмотря на прямое запрещение начальства, и т. д.) бросаются в глаза. В некоторых случаях решение матросов опережает решение командира-декабриста (заряд ружей по своему почину ротой Арбузова). Но наиболее замечательным является еще более отчетливое вторжение революционных антикрепостнических лозунгов, прорывающих якобы «законную» оболочку протеста против «незаконной присяги». Тут уже в агитации офицеров-декабристов речь идет прямо о новых законах (фактически — конституции), которые противопоставлены старым, несправедливым, крепостническим законам. Заметим и такую деталь: агитация ведется под лозунгом 12-лет-ней, а не 15-летней службы в армии, как значилось в Манифесте декабристов, — агитация моряков несколько «улучшила» этот лозунг в пользу народа. Кроме того, очень важна обстановка выхода на площадь и последний, непосредственный предлог к выходу, решивший дело: надо заступиться за своего брата солдата, уже вышедшего на площадь.

Таким образом, и тут, при анализе причин выхода на площадь морского экипажа, приходится решительно отвести легенду о религиозных мотивах верности первой присяге и легенду об обманутых солдатах, слепо пошедших неизвестно во имя чего за любимыми начальниками. Нет, матросы вышли не поэтому, причины выхода были более сложными: ненависть к крепостному угнетению прорывалась сквозь «легальную» форму выхода, билась в этом акте как живое сердце угнетенной солдатской массы. И подобные выводы напрашиваются сами собой, возникают на основе крайне трудного и всячески затушеванного следствием материала, добытого посредством допросов, во время которых именно этот момент и солдаты, и офицеры-декабристы всячески скрывали. Этот характер материала служит, на наш взгляд, дополнительным доводом за данные выводы. Сопоставление их с историей солдатской массы гвардейских полков и ее настроениями содействует укреплению выводов и крушению дворянско-либеральной легенды.

Прибывший на площадь и встреченный ликованием Московского полка, гвардейский морской экипаж выстроился, как пишет Сутгоф, «в большом порядке», в «колонне к атаке» между каре и Исаакиевским собором. Петр Бестужев, который находился все время в роте Арбузова, показывает, что экипаж расположился «взводами на две половины, одна лицом к Адмиралтейству, другая к манежу Конной гвардии»¹⁰⁴.

Перейдем теперь к вопросу о том, каким образом произошел выход на площадь восставшего лейб-гвардии гренадерского полка. Прежде всего возобновим в своей памяти историю этого полка.

Лейб-гвардии гренадерский полк был сформирован в 1756 г. по приказу императрицы Елизаветы Петровны и носил первоначально название 1-го гренадерского полка. Формировал полк лично будущий генерал-фельдмаршал П. А. Румянцев-Задунайский. Полк участвовал в Семилетней войне 1756–1762 гг. и в сентябре 1760 г. получил награду «за взятие города Берлина» (две серебряные трубы с серебряными кистями на темлячной тесьме). Полк участвовал в турецкой войне 1768–1774 гг., прославился в сражении при Кагуле и по случаю заключения Кючук-Кайнарджийского мира был переименован в лейб-гренадерский. Шведская война 1788–1790 гг. посадила основную массу гренадер на суда (на три стопушечных корабля из эскадры адмирала Грейга) и двинула в Копенгаген; полк участвовал в морских сражениях, а потом в сухопутных — на территории Швеции¹⁰⁵.

Существенным источником для восстановления картины выхода восставшего полка на площадь является рукописное «Описание участия лейб-гренадер в происшествии 14 декабря 1825 года, случившемся в С.-Петербурге, составленное полковником Пузановым»¹⁰⁶.

В Аустерлицкой битве 1805 г. лейб-гренадеры участвовали под командой великого князя Константина Павловича и вернулись из Австрии в Россию лишь в апреле 1806 г. 1807 год бросил полк к границам Пруссии, и в июне гренадеры бились под Фридляндом в составе находившихся под командой цесаревича Константина резервов, отступив вместе с другими войсками к Тильзиту. В 1808 г. финляндская война вновь увидела гренадер на полях сражения: они приняли участие в знаменитом ледовом походе в Швецию, бились на шведском берегу и вернулись домой лишь после заключения Фридрихсгамского мира, получив серебряные медали с надписью: «За переход на Шведский берег». Ко времени Отечественной войны 1812 года полк уже имел огромный боевой опыт и поистине исходил Центральную Европу: от турецких владений на юге — через Австрию и Пруссию — до северных берегов Балтийского моря и шведских владений

.. При дислокации войск в 1812 г. гренадеры в основной своей массе влились в 1-ю армию Барклая де Толли, следовали через Витебск к Смоленску, дрались с французами во время отступления и с начала до конца, как и московцы, участвовали в Бородинской битве, где им выпала почетная миссия под командой генерал- лейтенанта Тучкова сорвать обходный маневр французов около Утицких высот. Корпус Понятовского, которому был позже придан корпус Жюно, брошенный Наполеоном в обход левого фланга, был перехвачен Тучковым и в жестоком бою остановлен. Тут немалую роль сыграли гренадеры при непосредственной помощи московского народного ополчения

Одна из рот полка — 2-я гренадерская — была в составе сводного гренадерского батальона и приняла участие в центре Бородинского сражения, у Курганной батареи Раевского, потеряв 72 человека из нижних чинов убитыми и 87 ранеными

Гренадеры прошли в понедельник 2 сентября 1812 г. через оставляемую Москву и, отступив далее со всей армией по Рязанской дороге, повернули у Красной Пахры, атаковали корпус Мюрата при Тарутине, сражались затем под Красным, совершенно разбив Даву и Нея; гнали врага через Березину и 1 января 1813 г. перешли по льду Неман, опять оказавшись в Пруссии. Тут гренадеры сражались у Люцена, потом у Бауцена, приняли участие в Дрезденской битве, в знаменитом сражении у Лейпцига, переправились через Рейн в пределы Франции и в марте 1814 г. после битвы под стенами Парижа торжественно вступили в столицу Франции. В Париже гренадеры расположились в казармах Деларюверт и держали городовые караулы вместе с другими войсками гвардии. Они могли довольно долго наблюдать Париж — и город и окрестности, куда они выступили после отъезда Александра I в Лондон. 28 мая 1814 г. гренадеры двинулись в Россию сухим путем через Мо, Шалон, Витри, Кола, на Умбург, Берлин и Любек до Травемюнда, где 17 августа погрузились на корабли и последовали морем до Кронштадта. Высадившись на берег в Петергофе, они 5 сентября церемониальным маршем вступили в Петербург и вновь оказались в своих «Петровских» лейб-гренадерских казармах, откуда и вышли на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 года¹⁰⁷.

Учитывая обязательный срок службы в гвардии, необходимо сказать, что не только участники 1812 года, но и те, кто сражался в более ранних войнах, еще ходили под знаменами гренадерского полка. Память же о прошлом полка жила среди солдат и передавалась из поколения в поколение. Опытный, бывалый, покрытый славой полк пришел под знаменами восстания на Сенатскую площадь

.. 1-й и 2-й батальоны лейб-гвардии гренадерского полка находились ко дню восстания в «Петровских казармах», по ту сторону Невы, сравнительно далеко за Петропавловской крепостью, на Большой Невке; 3-й батальон был расположен за городом по деревням Софийского и Ораниенбаумского уездов. На карауле в Петропавловской крепости с утра в день восстания стояли две роты 1-го батальона — рота его величества и 1-я фузелерная; днем после присяги их должны были сменить 2-я и 3-я фузелерные роты полка¹⁰⁸.

Лейб-гвардии гренадерский полк давно был в поле внимания декабристов. Большую работу вел в нем Каховский, влиявший на офицеров полка Сутгофа, Панова, Кожевникова, Палицына, Глебова и вообще державший тесную связь с полком. «Истинно говорю, я причиной восстания лейб-гренадерского полка»,— твердил Каховский на следствии. Когда Сутгоф привел на площадь свою роту полка, Каховский воскликнул: «Каков мой Сутгоф!» Сутгоф знал о плане восстания и участвовал в его разработке. Чрезвычайно важно свидетельство Александра Бестужева, что рота Сутгофа была готова к выступлению уже перед «первой присягой», т. е. присягой Константину в конце ноября¹⁰⁹.

Немалую роль в подготовке лейб-гренадер сыграл и полковник Булатов, ранее бывший батальонным командиром полка. Он проделал с ним много военных походов, был несколько раз ранен, гренадеры выносили его из-под огня, и вообще, как пишет даже официальный историк полка Пузанов, Булатов «оставил по себе хорошую славу». Булатов, друг Рылеева еще по детским и от-роческим годам совместного учения в кадетском корпусе, был привлечен Рылеевым к подготовке восстания и участию в нем незадолго до 14 декабря. Он участвовал в совещаниях декабристов накануне выступления и знал о намеченном плане. «Дня за два», как пишет историк полка, Булатов обедал вместе с Пановым и другими офицерами полка, потом вызывал поодиночке солдат полка и вел среди них агитацию. Заметим, что он вызывал к себе именно тех рядовых, которые в 1812 г. вынесли его — раненого — с поля сражения. Существенно, что уже после первой присяги, в конце ноября, Сутгоф говорил Александру Бестужеву, что его рота «вся готова к выступлению» ¹¹⁰.

Имелась и связь восставших полков с лейб-гренадерским и в самый день 14 декабря. Оболенский в своих воспоминаниях свидетельствует, что Рылеев был послан в гренадерский полк «для ускорения его прихода» («он отправился по назначению и исполнил поручение»). Сам Рылеев признает этот факт, лишь стремясь смягчить его тем, что будто он узнал о выходе роты Сутгофа из казарм, еще «не доехав до оных», от Корниловича, который уже знал о выходе лейб-гренадер. В силу этого свидетельства в числе лиц, служивших связью между восставшими на площади и еще не вышедшими лейб-гренадерами, надо упомянуть и Корниловича. Можно назвать еще имена декабристов Александра Одоевского, Коновницына. Александр Бестужев послал их к лейб-гренадерам с площади сразу после прихода московцев сказать, что они уже на месте¹¹¹. Эти данные полностью совпадают с фактом, рассказанным в рукописной истории полка: каких-то два офицера проезжали в санях мимо казарм полка утром 14 декабря «и говорили не присягать». Заметим, что имеется еще одно чрезвычайно любопытное свидетельство о связи лейб-гренадер и гвардейского экипажа: в подметном письме, найденном на лестнице Зимнего дворца в марте 1826 г., неизвестный осведомитель сообщал, что печник Семаков во время восстания «сам два раза ездил к лейб-гренадерам и в экипаж гвардии, известия о заговоре переносил». У нас нет материалов по расследованию, предпринятому Николаем I в связи с этим письмом, но свидетельство это нельзя оставить без внимания¹¹².

Полковой командир лейб-гренадерского полка полковник Стюрлер сравнительно поздно приступил к организации присяги. Он послал за батальонными командирами и объявил им о восшествии на престол нового императора и о предстоящей присяге «часу в 8-м утра», как записано в полковой истории. Лишь в 10 часов утра солдат собрали во дворе офицерского кор-пуса, принесли знамена и начали приведение к присяге. Во время присяги поручик А. Л. Кожевников (однофамилец, но не родственник другого Кожевникова — Нила Павловича, подпоручика гвардейского Измайловского полка, уже упоминавшегося выше участника событий) вышел на верхнюю галерею офицерского флигеля и оттуда стал кричать солдатам, чтобы остановить присягу: «Отвага! Зачем забываете клятву, данную Константину Павловичу? Кому присягаете? Все обман!» Но Сутгоф имел смелость показать перед следственной комиссией: «У присяги был, но в душе не присягал на верность подданству царствующему государю императору». Характерно и его свидетельство: «Я видел, что многие солдаты не поднимали рук и говорили между собой во время присяги». Таким образом, какие-то результаты агитация все же дала и присяга у лейб-гренадер прошла далеко не гладко. Ту же позицию занял Панов: «Мог ли я в душе своей присягать, когда я готовился к возмущению?» Но формально присяга была принесена, прапорщика барона Врангеля послали в Зимний дворец с рапортом о «благополучной присяге», а рядовые гренадеры сели обедать

Однако агитация против присяги и призыв идти на площадь продолжались и после окончания обряда. В рукописной полковой истории записано, что после присяги два неизвестных офицера (один с белым, другой с черным султаном) явились перед казармой и «корили» гренадер за присягу Николаю. Столь глухое свидетельство явно говорит о нежелании солдат дать более точные сведения, ибо кто же может усомниться, что солдаты-гвардейцы могли по форме определить принадлежность «неизвестных» офицеров к полкам. Речь идет, очевидно, об А. Одоевском и П. Коновницыне, которые явились в казармы гонцами с площади от восставших и обратились не только к Сутгофу, но и непосредственно к солдатам

Декабрист Сутгоф поднял свою роту словами о напрасной присяге, об обмане солдат начальством и сообщением, что все полки уже на Исаакиевской площади. Характерно, что свои переговоры с ротой Сутгоф называет «собранием роты». Полковое следствие, совершавшееся по свежим следам событий, установило, что Сутгоф велел своим людям «надеть шинели (прочие участники восстания вышли на площадь в мундирах.— М. Н.) и амуницию», а также зарядить ружья и взять боевые патроны. Сутгоф по собственной инициативе захватил полковое жалованье — надо признать, что он собирался на площадь основательнее других. В приговоре Верховного уголовного суда о Сутгофе было записано: «Команда его стреляла» ¹¹³.

Рота вырвалась из ворот казарм и со знаменем впереди двинулась самым прямым путем, через Петропавловскую крепость, где солдаты того же гренадерского полка держали в то время караул («через Еспланаду крепости к Мытному», как говорит об этом специально наряженное полковое следствие). Далее рота Сутгофа, спустившись к Неве, двинулась прямо по льду реки к Сенатской площади и, подняв-шись через парапет набережной, вступила на площадь. Заметим, что официальная версия неправильно указывала маршрут восставшей роты — из Петропавловской крепости на Васильевский остров. Возражая против соответствующего утверждения в книге Корфа, Сутгоф пишет на полях, что его рота пошла «не на Васильевский остров, а прямо через лед от крепости к Сенатской площади». Необходимо прежде всего отметить, что Сутгоф действовал в данном случае в соответствии с диспозицией, принятой на совещаниях у Рылеева: «Сутгофу вывести свою роту... по льду на мост и на площадь» (показание Александра Бестужева). Отклонением было лишь то, что мостом уже нельзя было воспользоваться: он был занят Финляндским полком. Вторым существенным обстоятельством является то, что один из восставших полков прошел через гласис (в другом случае — «Еспланаду») крепости, твердыни царизма, не встретив, естественно, сопротивления, так как охрана крепости была в тот момент в руках тех же лейб-гренадер, очевидно беспрепятственно пропустивших своих однополчан. Это весьма примечательно: восставшие побывали и в Петропавловской крепости, захват которой намечался по предварительному плану восстания. Тем существеннее отметить, что полковой командир Стюрлер в это время гнался за восставшими гренадерами на извозчике (этого также не могла не видеть охрана крепости) и догнал роту Сутгофа уже на Дворянской улице. Скомандовав роте «смирно», Стюрлер стал уговаривать солдат. Но Сутгоф вступил в спор с командиром, кричал солдатам, что командир обманывает их: «он-то вас и губит». «Ребята, не выдавай, не слушайте его, а подавайся вперед» — так передает его слова полковое следствие. «Усилия полкового командира остались тщетны»: рота пошла за Сутгофом, и Стюрлер в отчаянии вернулся в полк. Характерно признание полкового следствия, что рота «бросилась» за поручиком Сутгофом «с большим еще противу прежнего стремлением» ¹¹⁴.

 Пройдя гласис крепости и достигнув берега, рота Сутгофа перешла на невский лед и, пройдя остальную часть пути по замерзшей реке, прибыла на Петровскую площадь и присоединилась к восставшему каре¹¹⁵.

Но существен еще и такой вопрос. К моменту прихода роты Сутгофа Николай уже успел стянуть к площади значительную часть императорских войск и выставить два эскадрона конной гвардии вдоль Невы у Исаакиевского моста, а пять — вдоль Адмиралтейства. Как же пробилась рота Сутгофа, поднявшись прямо по берегу реки перед мостом на площадь? Или она не пробилась, а конногвардейцы просто пропустили ее к восставшим? Точным ответом мы не располагаем, но самый факт прохода роты Сутгофа от реки на площадь весьма примечателен.

Даже архиблагонадежный с точки зрения царской власти историк полка Пузанов не может скрыть, что после того, как рота Сутгофа вырвалась из казарм на площадь, все оставшиеся в казармах «были так наэлектризованы, что достаточно было одной искры от малодушных (т. е. сторонников восстания.—М. Н.), чтобы поколебать сильных» (т. е. сторонников правительства.— М. Н.) ¹¹⁶.

Александр Бестужев — в тот момент начальник каре — распорядился построением вновь прибывших и с ликованием встреченных гренадер: он «поставил свежих лейб-гренадер на фасы [каре]». Прибыв на площадь, Сутгоф целовался со Щепиным-Ростовским и многими другими, в том числе с какими-то «партикулярными» людьми (наверное, с И. Пущиным и Каховским). Следственная комиссия не преминула и это ликование при встрече восставших полков вменить в вину Сутгофу¹¹⁷.

Вернувшийся в казармы полковой командир Стюрлер, как уже указывалось, нашел полк «наэлектризованным». Солдаты были в величайшем волнении. Стюрлер приказал немедленно расставить вокруг казарм цепь, никого не пропускать и охранять вход гвардейским полувзводом. Охране было приказано стрелять по гренадерам, которые попытаются выйти из казарм. Именно в таких — очень нелегких — условиях батальонный адъютант 2-го батальона поручик Панов поднял на восстание и вывел из казарм подавляющую часть оставшихся после ухода роты Сутгофа лейб-гренадер.

На примере подсчета пошедших за Пановым солдат видно, как стремилось правительство скрыть данные о численности восставшей солдатской массы. Барон Корф, прикрывая истину, пишет, что «часть» гренадерского полка устремилась вслед за поручиком Пановым на площадь, а «другая часть» осталась в казармах. Сутгоф в своих заметках на книгу Корфа пишет по этому поводу: «Рота гр. Ливена одна оста-лась в казармах, все прочие, за исключением немногих солдат, вышли на площадь». Можно согласиться с подсчетами Г. С. Габаева, что на Сенатскую площадь вышло около 1250 лейб-гренадер; наибольшую часть этого количества привел Панов. Надо подчеркнуть, что в лице лейб-гренадер вливалось, таким образом, в восстание самое большое по численности людей слагаемое¹¹⁸.

Панов, как известно, был принят в тайное общество Каховским всего примерно за месяц до восстания. Начало своему вольнодумству он получил, по собственному признанию, «от чтения книг о революциях». Каховский, умоляя правительство облегчить участь его товарищей, особенно просил о Панове («Панов имеет невесту, он помолвлен, посудите о его положении!»). Но помолвка, как видим, не помешала Панову рисковать и судьбой и жизнью во имя общего дела.

Надо признать, что Панов сумел вывести полк в особенно трудных условиях: он продолжал вести агитацию и после принятых полковником Стюрлером мер (ограждение выхода из казарм), успел сделать сами меры исходным моментом для своей агитации («Вот как начальники боятся — становят цепь...»); когда с Сенатской площади послышались ружейные выстрелы (очевидно, шла очередная атака конной гвардии), Панов бросился «с энтузиазмом», как пишет полковой историк, в уже построенную им колонну: «Слышите, ребята, там уже стреляют! Побежим на выручку наших, ура!» .

Колонну Панова пытались остановить полковой командир, батальонный и ротные командиры, а также полковой священник с крестом в руке, но ничто не могло удержать порыв солдат. «Все солдаты предались какому-то исступлению»,— пишет полковой историк. Под предводительством Панова с обнаженной шпагой в руке колонна восставших лейб-гренадер опрокинула гвардейский полувзвод, охранявший выход из казарм. Более того, она даже увлекла с собой, по признанию того же полкового историка, «нескольких людей» из этого же полувзвода. Полковое знамя было в руках восставших, так же как и батальонное знамя (2-го батальона). Сам командир полка полковник Стюрлер пытался выхватить знамя, по Стюрлера у ворот казарм «сжали и оттерли от знаменщика». Полковника Шебеко, стремившегося помочь Стюрлеру, сбили с ног. Бросившийся вдогонку уходящим войскам Стюрлер приказал бежавшему вместе с ним поручику барону Зальца отнять знамя у унтер-офицера Пивоварова, но восставшие гренадеры по приказу Панова остановились, вернулись и «с исступлением, с ударами ружейных прикладов, вырвали знамя из рук барона Зальца и опять передали унтер- офицеру Пивоварову». Панов все время твердил знаменосцу Федотову, «чтобы знамя не отставало и чтобы не допускать к нему офицеров» ¹¹⁹.

Лейб-гренадеры были при боевых патронах. Согласно бестужевской диспозиции, они должны были идти на площадь прямо по льду реки, между тем «Панов повел ошибкою по набережной»,— замечает Бестужев. «С какой целью вели вы полк во дворец?» — спрашивала следственная анкета Панова. «Когда мы подходили ко дворцу,— отвечал Панов.— то в него вступали саперы; я принял их за Измайловских и думал тут же найти Московских, а так как цель моя была соединиться с ними, то я и взошел на двор, но только что увидел, что тут их нет,— то и воротился». В еще более подробной сводке сведений о Панове, составленной для следствия полковником Малининым, приведены некоторые подробности: поручик Панов «с правым флангом своего отряда зашел во двор Зимнего дворца, но, увидев саперов, стоявших там в карауле, закричал: «Ребята, это не наши, налево кругом, на Петровскую площадь. Ура!» — и таким образом привел их в толпу мятежников».

Можно усомниться в том, что действия Панова были ошибочны или случайны. Панов, знавший о плане восстания, был осведомлен о предполагавшемся захвате Зимнего дворца. Войска, выступившие под его предводительством, вливались в восстание поздно, и Панов имел основание предполагать, что Зимний дворец уже занят восставшими. Отсюда его движение не по льду Невы, а по Дворцовой набережной и вступление в ограду Зимнего дворца. Саперы заняли двор царской резиденции много раньше прихода Панова, и он не мог поэтому видеть самого момента их прихода во дворец. Ясно, что направление по набережной было взято гренадерами до того, как они увидели, что делается в ограде дворца, так как с набережной, если следовать за движением гренадер, дворцовой ограды вообще не видно.

К этому известному эпизоду надо лишь добавить, что вокруг Зимнего дворца до прихода лейб-гренадер уже были выставлены караулы с распоряжением никого за ограду не пропускать. По личному приказу Евгения Вюртембергского, которому Николай велел заняться охраной Зимнего дворца, особо «крепко» было предложено охранять главные ворота. Если тем не менее Панову удалось войти со своим отрядом в дворцовые ворота, очевидно, он сумел смять и отбросить караул. Корф спешит объяснить это тем, что комендант дворца Башуцкий по ошибке сам приказал пропустить восставших. Однако благодушию комендантской «ошибки» что-то уже очень резко противоречил внешний облик коменданта: Башуцкий-сын сообщает, что отец после разговоров с лейб-гренадерами испугал его «окровавленною на лице повязкою» и, кроме того, рассказал, что был сбит с ног и измят гренадерами. Очевидно, имело место столкновение и бой в рукопашную¹²⁰.

Николай встретил отряд Панова на Дворцовой площади около здания Главного штаба и «изволил кричать», как подобострастно сообщает полковой историк: «Гренадеры, куда вы? Остановитесь!» Узнав, что они «за Константина», он якобы спокойно указал им дорогу на Сенатскую площадь и скомандовал окружающим войскам «раздаться», т. е. пропустить их. На рукописи Пузанова имеется карандашная заметка Николая I, еще раз — в соответствии с книгой Корфа — подтверждающая этот факт. В эту «идиллическую» картину вносит немаловажную «поправку» показание Панова на следствии. На первом же допросе он свидетельствует: на Дворцовой площади, «встретив кавалерию, нас останавливающую, я выбежал вперед, закричал людям «за мною!» и пробился штыками». Это свидетельство убийственно для официальной версии. Очевидно, на Дворцовой площади произошло вооруженное столкновение между восставшими лейб-гренадерами под предводительством Панова и верными Николаю войсками, и Николай, желая приостановить столкновение, вышел из положения довольно простым способом, отступив перед натиском лейб-гренадер и пропустив их на площадь. Важно учесть и свидетельство Гурьевой-Нессельроде, весьма осведомленной о событиях, которая утверждала, что войска Панова оттеснили окружавших Николая преображенцев и прошли сквозь их ряды на Сенатскую площадь. Факт военного столкновения гренадер с правительственными войсками зафиксирован и в следственных вопросных пунктах: Панову указывалось, что он прошел с полком на Сенатскую площадь, «несмотря на встреченное противодействие кавалерии» ¹²¹.

Нельзя не согласиться с совершенно правильным замечанием Огарева в работе «14 декабря 1825 г. и император Николай I», разоблачающей книгу Корфа: «Чему же приписать поступок Николая?.. Да просто тому, что если б он не пропустил возмущенных лейб-гренадер, то ему самому пришлось бы плохо, потому что он был бы должен участвовать в рукопашной» ¹²².

Полковник Стюрлер все еще бежал за восставшими гренадерами. Даже на Сенатской площади он все еще «увещевал людей». Однако увещания его были тщетны. Восставшие с ликованием встретили новое — столь значительное — пополнение. Пресекая «увещевания» Стюрлера, Каховский выстрелил в него, а Оболенский нанес ему по голове два сабельных удара. Еще одна опасность, грозившая восстанию, была устранена. Вопреки распространенному в литературе мнению, что Стюрлер был убит на Сенатской площади, надо заметить, что он был там лишь смертельно ранен и умер 17 декабря 1825 г. ¹²³.

Корф передает официальную версию о стрелковом взводе лейб-гвардии гренадерского полка, якобы возвращенном командиром взвода поручиком Тутолминым к повиновению. Это утверждение попало как достоверное и в работу Г. С. Габаева «Гвардия в декабрьские дни 1825 года». Между тем имеется веское свидетельство Сутгофа, опровергающее этот факт: «...Тутолмин ровно ничего не сделал, весь стрелковый взвод государевой роты пришел за полком на Сенатскую площадь и пристроился к 1-й роте» ¹²⁴.

Спросим теперь себя, подобно тому как спрашивали о других полках: почему выступили лейб-гренадеры? Вопрос этот в данном случае особенно интересен, так как официальная версия о верности первой присяге тут поколеблена самой создавшейся ситуацией: солдаты гренадерского полка уже принесли вторую присягу и выступили после нее. Ясно, что дело тут не в верности присяге. Еще более значительно приведенное выше свидетельство, что Сутгоф говорил о готовности гренадер выступить сейчас же после смерти Александра I, перед первой присягой Константину. Следовательно, само имя Константина не имело значения для гренадер. Отряду Панова пришлось преодолеть такое сопротивление, что и речи быть не может о слепом повиновении солдат командиру, которое так тонко высмеял Огарев в своем испепеляю-щем разборе книги Корфа. Как и в предыдущих случаях, напрашивается вывод: солдаты-гренадеры действовали отнюдь не слепо и не из побуждений религиозной верности присяге или чувств «наивного монархизма». Своим выходом на Сенатскую площадь они резко нарушали крепостническое повиновение, они шли против крепостного строя, протестуя против гнета, стремясь к новому, завоевывая свободу. Конечно, они были мало осведомлены в офицерских замыслах, но зато они предельно отчетливо ощущали угнетение всей крепостнической военной системы. Розен в своих воспоминаниях признает, что солдаты были выведены на площадь под общим «законным» предлогом верности первой присяге, но тут же прибавляет: «Но также правда и то, что гренадерам и надежным унтер-офицерам были объявлены другие причины,— а в толпе посторонних хорошо знали эти причины!» Свидетельство весьма веское, которое необходимо принять во внимание¹²⁵.

Следующий за митрополитом «парламентер» правительственной стороны — великий князь Михаил Павлович направился к восставшим в несколько иной обстановке. На площадь прибыли новые войска, и перед каре, составленным из московцев и гренадер, выстроилась «колонна к атаке» из гвардейских матросов. Михаил, собственно, обращался не к каре, с которым только что вел переговоры митрополит, а к матросам, но цель Михаила была та же — разъяснить «законность» присяги Николаю и заставить их разойтись. Митрополит не справился с этой задачей. Но Михаил, шеф восставшего Московского полка, только что вернувшийся в столицу будто бы от Константина (хотя он не был в Варшаве, а сидел на станции Ненналь), Михаил, давно известный войскам, сам член царствующего дома, конечно, мог иметь в этом вопросе больший авторитет. Только что перед этим Михаилу удалось привести к присяге оставшуюся в казармах часть Московского полка. А. Е. Пресняков прав, когда говорит, что, увлеченный своим выступлением перед оставшимися в казармах московцами, Михаил просил у Николая разрешения на переговоры с войсками, уверенный в успехе. Николай объехал кругом Исаакиевского собора и, подъехав к стоянке Михаила перед манежем около канала, дал согласие на переговоры, «желая испытать все способы». Михаилу был «придан» для переговоров генерал-адъютант Левашов. Не был ли «придан» и еще кто-нибудь? По крайней мере у Александра Бестужева осталось впечатление, что Михаил Павлович приехал с «генералами».

До каре Михаил, как уже говорилось, не доехал. Он приблизился лишь к колонне Николая Бестужева, которая выстроилась перед каре, по-видимому обратившись к «мятежникам» с правого фаса колонны. И сам Михаил в своих воспоминаниях, и Николай свидетельствуют, что Михаил говорил именно с моряками, хотя, конечно, ему, как шефу Московского полка, надлежало бы проехать подальше — к московцам. На это у Михаила не хватило пороху, и он, остановившись у первой восставшей — морской — части, по военной субординации имевшей к нему наименьшее отношение, повел переговоры с матросами. Ни Рылеев, ни Оболенский, ни Щепин-Ростовский ничего не могут сказать об этих переговорах. Михаил уверял матросов, что присяга законна, что он сам уже присягнул, что он был будто бы «личным свидетелем» того, как великий князь Константин по доброй воле отрекся от престола. Но ничто не помогало. По свидетельству мичмана Петра Бестужева, Михаил «объявил, что он сам изволил быть в Варшаве». Если это так, то Михаил не останавливался в уговорах солдат и перед вымыслом ¹²⁶.

«Солдаты, подстрекаемые нами, заглушали слова даже великого князя Михаила Павловича»,— показывает Александр Бестужев. И. Пущин, заметив пистолет в руках Кюхельбекера, предложил ему «ссадить» Михаила Павловича, но пистолет дал осечку. А. Е. Пресняков разоблачает правительственную легенду о «спасении» Михаила Павловича тремя матросами, справедливо указывая на явные несообразности в показаниях последних. Каховский показывает, что он сам не выстрелил в Михаила Павловича лишь потому, что было уже поздно и восставшие все равно были окружены¹²⁷.

Заметим, что переговоры Михаила и с виду имели мало эффекта, были мало замечены вос-ставшими. По-видимому, они велись наспех, без помпы и вообще без желания привлечь внимание основной массы восставших. Любопытно в этом отношении свидетельство одного из очевидцев — Бутенева, который убежденно уверял в своих записках, что Михаил Павлович даже вообще не подъезжал к восставшим и никаких переговоров не вел¹²⁸.

Переговоры Михаила Павловича, как видим, кончились ничем. Он был последним правитель-ственным парламентером. Далее уже следовало возобновление попытки разогнать восстание силой. Николай опять прибегнул к атакам правительственной конницы на мятежное каре, но на этот раз уже не только конной гвардией, но и кавалергардами и конно-пионерным эскадроном

Атаки были усилены, несомненно, в связи со значительным пополнением восставших: с приходом последнего отряда лейб-гренадер под командой Панова число восставших увеличилось более чем вчетверо, и это не могло не испугать Николая и его приближенных

В «Записках» Николая не указано число конных атак. Розен, которому с его позиции на Исаакиевском мосту была прекрасно видна именно та сторона Адмиралтейства, по которой расположилась конная гвардия, пишет, что конногвардейцы ходили в атаки пять раз. Но это число, видимо, менее действительного: к нему надо добавить еще атаки кавалергардов, о которых пишет и сам Николай, а также атаку или атаки конно-пионерного эскадрона¹²⁹.

В литературе широко распространено описание восстания 14 декабря как восстания «мирного», «стоячего», даже как «демонстрации» без выстрелов, «мирно» явившейся на площадь и затем разогнанной. Необходимо поэтому еще раз напомнить, что выстрелов на площади было немало; атаки, по всеобщему признанию, отбивались боевым («батальным») огнем. О стрельбе и залпах многократно пишет и Николай. Между прочим, и в формуляре Николая записано, что он стоял 14 декабря «под огнем мятежников». Евгений Вюртембергский пишет об отдельных выстрелах, а под конец — залпах. Свидетельства о выстрелах на площади идут и со стороны самих восставших. Декабрист Евгений Оболенский говорит о солдатских выстрелах: «Я остановил огонь, производимый задним фасом [каре] против конно-пионер без всякой команды». «Вдруг услышал с правого фланга выстрелы», — свидетельствует декабрист Арбузов, причем пальба была прекращена по отбою. Декабрист Бодиско подтверждает на следствии, что моряки стреляли по наступавшей кавалерии. Многократные упоминания о выстрелах имеются в деле декабриста Цебрикова. Свидетельствует о неоднократных залпах и Петр Бестужев. Возвращаясь к показаниям противной стороны, можно вспомнить упоминание о выстрелах в «Записках» Бенкендорфа. О том, что «бунтовщики» встретили конную гвардию ружейным огнем, вспоминают очевидцы Комаровский, Фелькнер и многие другие. Полковник конной гвардии Вельо видел в момент начала атаки, как «весь левый фланг мятежников целился» в них («в момент нашего натиска нас осыпали градом пуль из этого каре»). Иван Головин со слов своих братьев — офицеров-конногвардейцев рассказывал, как во время атак конной гвардии на них «посыпались пули». Анонимный очевидец пишет, как декабристы, «приткнувшись к стене Сената», «открывают залб (sic!) из ружей». Гурьева-Нессельроде пишет, что по конной гвардии «был дан залп». Студент Михаил Измайлов стоял у Адмиралтейства, и мимо его головы летели пули. Можно было бы не множить эти свидетельства, если бы общий облик «мирного», «стоячего» восстания, созданный либеральной историографией, не был бы столь живуч в литературе¹³⁰.

Сохранился и список раненых конногвардейцев. Он очень невелик: зарегистрировано всего девять человек с серьезными ранениями (в их числе рядовой Лобанов ранен в грудь, Хватов — в правое плечо с раздроблением кости, Панюра — в бок навылет, в результате раны умер). Список этот сомнителен по краткости, он противоречит записи самого Николая I, что в конногвардейском полку «многих тяжело ра-нили». Ниже мы приведем более достоверные цифры.

Очень важно учесть уже упомянутое показание самого Николая, не очень склонного говорить «в пользу» восставших: «Большая часть солдат на стороне мятежников стреляли вверх». Щепин-Ростовский приказывал стрелять в лошадей, а не в людей¹³¹. Ясно, что общая картина атак не может не вызвать естественного вопроса: каким образом свыше тысячи конногвардейцев, свыше тысячи кавалергардов, нако-нец, более трехсот человек конно-пионер, а в целом чуть не три тысячи первоклассных, с огромным боевым опытом конников, прославленных в боях, не смогли разогнать три тысячи пехотинцев, выстроившихся на Сенатской площади? Дело тут, разумеется, не в «шипах» подков и не в степени остроты палашей, а в глубоко затаившейся внутренней солидарности солдат, сводившей на нет результаты кавалерийских атак.

Ничто не характеризует столь выразительно подлинного настроения солдатской массы, стоявшей на императорской стороне, как эпизод с Финляндским полком.

Присяга в Финляндском полку прошла не совсем гладко. Еще до рассвета весь командный состав полка был собран у полкового командира генерала Воропанова, который, как это делалось и в прочих полках, прочел офицерам манифест Николая о восшествии на престол и приложенные к нему документальные материалы. Офицерский состав выслушал все это в молчании, но после чтения начал задавать вопросы. Декабрист А. Е. Розен выступил вперед и «объявил» генералу: «...если все им читанные письма и бумаги верны с подлинниками, в чем не имею никакой причины сомневаться, то почему 27 ноября не дали нам прямо присягнуть Николаю?»¹³² Вопрос был столь логичен и прям, что озадачил командира, и он «в замешательстве» ответил Розену: «Вы не так рассуждаете — о том думали и рассуждали люди поопытнее и постарше нас; извольте, господа, идти по своим батальонам для присяги». Присягу приняли, присягнул и сам Розен. Лишь один стрелковый взвод, состоявший под командой Розена, не мог принести присяги, так как находился накануне в карауле Галерной гавани и еще не успел смениться. Из казарм Розен поехал во дворец к разводу второго батальона Финляндского полка, который держал в тот день караул по 1-му отделению — во дворце и в городе. Сенатская площадь была в тот момент еще пуста. Поскольку финляндцы в тот день держали в городе караулы, караул на Сенатской гауптвахте также был наряжен от лейб-гвардии Финляндского полка, и начальником караула был член тайного общества подпоручик Яков Насакин, человек, причастный к подготовке восстания и присутствовавший за два дня до событий на совещании у декабриста Репина. Вопрос о том, «как следует поступать тому, кто в день восстания будет в карауле», обсуждался декабристами, и накануне выступления была дана директива «держаться на занимаемом посту» (свидетельство Розена). Яков Насакин выполнил революционную директиву и, естественно, остался вне репрессий: Николай наградил его как оставшегося «непоколебимым» в своей обязанности. Позже Розен в своих «Записках» выражал удовлетворение таким исходом дела. Д. И. Завалишин, специально собиравший в Сибири среди сосланных декабристов сведения о ходе событий 14 декабря, пишет о Насакине: «Офицер этот был сам член общества и поставил караул во фронт по приказанию Александра Бестужева, которого сам спросил, что ему следует делать». Во всяком случае вход в Сенат был в течение всего дня восстания закреплен за декабристами ¹³³.

Но возвратимся к Розену. Вернувшись утром домой с еще пустой Сенатской площади, Розен нашел записку Рылеева, призывавшего его к действию¹³⁴. Было 10 часов утра. Розен поехал опять на площадь, где нашел уже построившееся каре московцев, и обратил внимание на отсутствие диктатора. На площади Розен успел подтвердить инструкцию о карауле, данную Насакину (Михаил Бестужев и Щепин-Ростовский спрашивали об этом), спросил, где ему отыскать Трубецкого (на это никто не мог дать ответа), и получил от И. И. Пущина поручение: «Достань еще помощи». С этим он и уехал обратно в Финляндский полк.

В Финляндских казармах, расположенных за Невой на Васильевском острове, находился в этот момент лишь первый батальон полка; второй, как мы помним, занимал в этот день караулы во дворце и в городе, а третий зимовал за городом в деревне Гостилицы. Розен прошел по ротам, приказал солдатам проворно одеться, взять патроны, вложить боевые кремни и выстроиться на улице перед казармами, говоря: «Должно идти на помощь нашим братьям». Построение батальона взяло полчаса. В это время к бригадному командиру Головину прискакал адъютант от командующего гвардии генерала Воинова с приказанием вести батальон на площадь. Николай рассчитывал на Финляндский полк как на присягнувшие ему правительственные войска и назначил ему свое место в окружении восставших войск. Полк (батальон) тронулся. У Морского кадетского корпуса финляндцев встретил генерал-адъютант Комаровский, посланный Николаем поторопить полк. Так дошли финляндцы до половины Исаакиевского моста, где остановились подле будки и зарядили ружья. Большая часть солдат, как вспоминает Розен, при этом перекрестилась¹³⁵.

Розен, шедший со своим взводом вторым, сначала предполагал пробиться через стоявший впереди него карабинерный взвод и через роту преображенцев под командой капитана Титова, заградившую весь проход от моста на площадь. Но замысел этот Розен не решился реализовать, да он и действительно был очень труден: карабинерный взвод и рота преображенцев по силе едва ли не вчетверо превосходили пехотный взвод Розена по численности. Но Розен пишет в своих записках, что не был «в состоянии оставаться в рядах противной стороны». Поэтому в ту минуту, когда граф Комаровский и бригадный командир генерал-адъютант Головин скомандовали всему батальону «Вперед!», Розен скомандовал своему взводу «Стой!», и эту неожиданную команду преданный Розену взвод повторил так уверенно и громко, что даже стоявший впереди карабинерный взвод финляндцев, к которому команда не относилась, дрогнул и тронулся не весь. Капитан Вяткин, не щадя ругательств и знаменитых мощных кулаков, с трудом заставил первый взвод повиноваться. Взвод же Розена остался стоять и этим сковал еще три роты — шесть взводов. Эти взводы уже не слушались своих командиров и не двигались с места, говоря, «что впереди командир стрелков (Розен.— М. Н.) знает, что он делает». Лишь командир третьей роты капитан Белевцов с трудом отвел свою роту назад и прошел с нею через Неву от Академии художеств к Английской набережной.

Был уже второй час пополудни. Пробиравшийся вдоль перил Исаакиевского моста народ— «люди рабочие и разночинцы», отлично понимавшие, в чем дело, просили Розена «продержаться еще часок и уверяли, что все пойдет ладно». В этом положении Розен и простоял неподвижно, по собственному признанию, «слишком два часа», выжидая открытых действий («атаки») на площади, готовый поддержать их «тремя с половиною ротами, или восемьюстами солдат», готовых следовать за ним повсюду¹³⁶.

Эпизод этот полностью смят в книге Корфа, стремившегося истолковать его как случайную заминку, не нарушившую военных планов Николая. Г. С. Бабаев в своем анализе военных событий 14 декабря, давая правильную общую оценку действий Розена, на мой взгляд, неправ, относя его войска к разряду «нейтральных». Было бы точнее назвать эти войска «колеблющимися» или даже скорее «сочувствующими»: объективно своей акцией Розен, конечно, действовал, хоть и слабо, но в пользу революционных войск. Смысл его действий как раз не в том, что он не хотел служить «ни тем, ни этим» (нейтралитет), а именно в том, что он, как сам свидетельствует, не был в состоянии «оставаться в рядах противной стороны». Николай хорошо разобрался в существе дела и сослал Розена сначала на каторгу в Сибирь, а потом на поселение. Едва ли это свидетельствует о «нейтралитете» Розена.

Продекабристская позиция Розена быстро уяснилась и во время следствия. В своих «Записках» Розен рассказывает, что член следственного комитета Дибич, оценивая на допросе остановку взвода Розена, а за ним и трех последующих рот полка на Исаакиевском мосту, заметил: «Понимаю, как тактик, вы хотели составить решительный резерв». На это Розен, по собственному признанию, «ничего не возразил».

Понятны действия Розена, их причины, колебания декабриста, его отношение к восставшим. Но как понимали создавшееся положение и свою в нем роль солдаты Финляндского полка? Действовали ли они просто в силу слепого повиновения командиру? Источники сохранили следы их настроений и дают частичный ответ на этот вопрос. Нет, и тут не было просто слепого повиновения командиру, и тут были проблески сознания, понимание смысла предпринимаемого дела. На этот путь мысль исследователя толкают прежде всего обращенные к Розену просьбы рабочих людей и разночинцев «продержаться еще часок». Очевидно, если окружавшему простонародью из криков, ругани и неисполняемых приказаний начальства и то стало понятно, в чем дело, — очевидно, это было еще более ясно самим солдатам полка. Очень интересно в этом плане свидетельство самого Николая, который приписывает ослушание взвода Розена особому его составу: взвод, оказывается, был «почти весь из кантонистов». По свидетельству посланного за полком генерал-адъютанта Комаровского, непрерывно кричавшего на непокорных и выходившего из себя из-за невозможности выполнить царское приказание, финляндцы взвода Розена твердо отвечали ему, объясняя свое поведение: «Мы не присягали, худого ничего не делаем, по своим стрелять не будем». Отсюда ясно, что только что зарядившие ружья солдаты (перекрестившиеся при зарядке) понимали движение с моста как подготовку к стрельбе по восставшим и не двигались не только в силу исполнения приказа командира, но и потому, что не хотели стрелять. Но есть еще один замечательный источник, показывающий настроение финляндцев, — это воспоминания М. Ф. Каменской, дочери знаменитого медальера Федора Толстого, бывшего ранее членом Союза Благоденствия. При разгроме восстания картечью финляндцы, среди которых в силу их близости к площади были убитые и раненые, разбежались, а затем тесной толпой заполнили двор дома Толстого, квартировавшего около Академии художеств. Солдаты чувствовали себя, по описанию М. Ф. Каменской, заодно с восставшей массой. В кухню дома Толстого перенесли раненного в грудь заслуженного унтер-офицера, и раненый говорил следующее о царских войсках: «Они, предатели, по своим стреляли... срамота какая, от родной руки умереть, точно преступник...» Толстой всячески уговаривал солдат идти к Зимнему дворцу и молить о прощении (в то же время Толстой со своим родственником разряжал солдатские ружья). Но финляндцы не последовали его совету и, выйдя со двора его дома, побежали к Большому проспекту, а не к дворцу¹³⁷ .

Все сказанное освещает общий вопрос: если таково было настроение в рядах войск, стоявших вокруг восставших полков, то какое же настроение царило в рядах восставшей солдатской массы, как сами солдаты понимали цель восстания?

14

Если даже собравшаяся на площади толпа проявляла признаки понимания событий и заняла бесспорную позицию сочувствия восстанию, то тем более оснований спросить о том, как же осознавала себя на площади солдатская масса, построенная в каре и в колонны к атаке? Мы уже уяснили себе, что выход на площадь восставших полков отнюдь не был результатом слепого повиновения начальству или религиозных настроений, порожденных «святостью» первой присяги. Решительно отпадает и беспомощная попытка создать версию о преданности солдат российскому закону о престолонаследии, которую пытался выдвинуть в своих записках великий князь Михаил Павлович: «Известно и с достоверностью раскрыто, что, действуя в их руках (т. е. в руках «мятежных» офицеров М. Н.) как орудие, солдаты ослеплены были отнюдь не мечтаниями о каком-либо ином порядке вещей, а единственно призраком законности». Эта версия о «легитимных» настроениях солдатской массы падает при первом соприкосновении с фактами. Наоборот, словами этой же цитаты можно сказать, что солдаты были охвачены стремлением к «иному», лучшему для них «порядку вещей» и именно поэтому вышли на площадь. Замечательно глубокое замечание декабриста Чижова, вышедшего на площадь с гвардейским морским экипажем: «Общество могло надеяться, что народ и войска поймут собственные свои пользы и будут его подпорою и что все благомыслящие люди примут в сем деле участие, хотя бы к обществу и не принадлежали». Соответствует этим словам и мнение Розена о том, что солдаты знали и другие причины восстания, а не только лозунг «за Константина»¹³⁸.

В самых разнообразных разговорах о присяге, которые слышались в гудевшей толпе, как и в рядах восставших солдат, отчетливо прорывается классовый антагонизм между закабаленным народом и правящим классом. «Вам, изменникам генералам, нужды нет всякий день присягать»,— ответил один из восставших солдат генерал-адъютанту Комаровскому, пытавшемуся «вразумить» взвод. Бутенев в своих опубликованных записках о 14 декабря рассказывает, как он захотел лично удостовериться «в собственном желании солдат и, подойдя к левому фасу каре, спросил одного из них: «Кому желаете присягать?» — «Кому же больше, как не Константину! Мы знаем, где он... Не хотим Николая, мы испытали его», — ответил ему солдат «резким голосом» и «угрюмо». Солдаты знали очень хорошо, кто такой Николай, — имя Константина служило лишь условной формулой лучшего «порядка вещей»¹³⁹.

. Желание этого «лучшего порядка вещей» и порождало активность солдат, которую декабристы стремились сдерживать. В воспоминаниях М. Ф. Каменской рассказывается, как ее знакомая Шарлотта Вульферт «поправила» солдата, когда он кричал «Константин», словом «Николай», и за эту поправку солдат хотел проткнуть ее штыком. Сестру Греча (она была корректором в его редакции) солдат чуть ли не «благословил» прикладом за то, что она сказала: «Как Константин? Николай!» («Подержала корректуру!» — сострил Греч). Начальника 1-го кадетского корпуса Черкасова, который в полной генеральской форме шел по Сенатской площади, унтер-офицер Московского полка «с дерзостью» схватил за ворот и «поддернул к себе», спрашивая, кому он присягает. На растерянный переспрос генерала унтер-офицер резко подтвердил ему: «Да, я вас спрашиваю». Выразителен штрих, переданный Одоевским на следствии: когда прозвучал выстрел Каховского и полковник Стюрлер упал, оглянувшийся солдат, увидев пистолет в руке Одоевского, подбежал к Одоевскому и поцеловал его¹⁴⁰.

. Когда посланный Бистромом в Финляндский полк предатель Яков Ростовцев пробирался через Сенатскую площадь и вздумал было уговаривать восставших солдат Московского полка, они избили его прикладами, а от Оболенского он получил оплеуху. Отправленный к себе на квартиру, Ростовцев, по собственному свидетельству, «был болен около месяца». Анонимный очевидец свидетельствует: «Одного рядового жандарма в моих глазах заколол штыком унтер-офицер Московского полка». Бутенев свидетельствует, вероятно, о том же случае, добавляя, что жандарма «приколол» «патруль от бунтовщиков». На следствии давались показания, что уже во время продвижения Московского полка на Сенатскую площадь «буянили люди дорогою». Евгений Вюртембергский заметил, что шедшие на площадь солдаты, увидев принца, насмехались над ним,— по его выражению, «кривлялись». Таким образом, активность рядовой солдатской массы восставших и ее противопоставление себя правительственной стороне вне сомнении¹⁴¹.

. На самой площади солдаты нападали лишь на «увещевателей», в том числе не стесняясь и высокими их чинами, но не на солдат противной стороны, ощущая с ними тесную связь. Декабрист Беляев свидетельствует: «Во время нашего стояния на площади из некоторых полков приходили посланные солдаты и просили нас держаться до вечера, когда все обещали присоединиться к нам; это были посланные от рядовых, которые без офицеров не решались¹⁴².

. возмутиться против начальников днем...» Эту солдатскую солидарность учитывали декабристы в своих планах. «Мы не верили, чтоб можно было подвинуть полки на полки»,— показывал Трубецкой. Рылеев и все его товарищи, готовившие восстание, «полагали, что солдаты не будут стрелять в солдат, а напротив, еще соединятся с возмутившимися...». Гвардия, несомненно, знала еще до восстания о лозунге отмены крепостного права из агитации Рылеева, Александра и Николая Бестужевых. Необходимо еще раз напомнить это свидетельство. Николай Бестужев показывает, что, отказавшись от прокламаций к войску, он, Рылеев и Александр Бестужев после присяги Константину ходили по городу, останавливались у каждого часового, останавливали каждого встречного солдата и передавали им, что их обманули, не показав завещания покойного царя, «в котором дана свобода крестьянам и убавлена до 15 лет солдатская служба». Две ночи напролет декабристы распространяли эти слухи. «Нельзя представить жадности, с какою слушали нас солдаты, нельзя изъяснить быстроты, с какой разнеслись наши слова по войскам». Нельзя не отметить, что агитаторов никто не выдал, добавим мы. Не выдал, несмотря на общую директиву задерживать «подозрительных», несмотря на наличие у караулов и часовых оружия и легчайшей возможности задержать всякого, кого бы они захотели задержать. Потаенная солдатская песня о декабристах «Собирайся, мелка чернядь» с ясностью говорила о том, что солдатской массе были известны существенные элементы декабристского замысла о «принуждении» Сената («царя требуют в Сенат...»)¹⁴³.

. Можно только удивляться, с какой быстротой разлетелись по городу в тысячах слухов сведения о ряде реальных элементов декабристского плана. Известная подготовка к этому была проведена еще в дни междуцарствия. Боровков свидетельствует, что, как только пришло известие о смерти Александра, по городу уже «носились несвязные толки о конституции». О том, что у декабристов есть свои конституционные проекты, стало известно сейчас же после подавления восстания и первых допросов. «Представь себе, сочинили конституцию (верно хороша!)»,— злобно писал Измайлов в одном из писем того времени¹⁴⁴.

Современники немедленно распространили слух, что декабристы «стали около Сената, желая захватить сенаторов» и потребовать конституцию. Очень толково передает план декабристов Гурьева-Нессельроде. Даже сидевший в Софийских казармах поручик лейб-гвардии Семеновского полка Гаккель, который записал первые дошедшие до него из Петербурга слухи, уже осведомлен во вторник 15 декабря и о конституции, и о причинах, почему войска собрались именно на Сенатскую площадь, и о плане проникнуть в Зимний дворец. Среди массы фантастических сведений и преувеличенных рассказов о силах сторон и числе жертв несомненно наличие сведений о реальных элементах революционного замысла.

Возгласы «Конституцию!» непрерывно звучали на площади — этот факт засвидетельствован десятками самых разнообразных первоисточников.

Правительственная версия широчайшим образом распространила ходкий и легко запоминающийся анекдот о том, что солдаты, кричавшие «Конституцию!», не понимали, в чем смысл возгласа, и полагали, что конституция — это имя жены цесаревича Константина Павловича. Этот каламбур, тонко намекавший на «неизвестность» худородной с аристократической точки зрения польки Жанетты Грудзинской, широко обошел придворные круги, а отсюда проник и в литературу о декабристах. Попал этот анекдот, разумеется, и в «Записки» Николая I. Правда, он остерегся приписать его восставшей гвардии, отнеся непосредственно к «черни» («Ура! Конституцию!» раздавалось и принималось чернию за ура, произносимое в честь супруги Константина Павловича»). «Обыграл» этот анекдот, разумеется, и Корф в своей книге «Восшествие на престол императора Николая I»¹⁴⁵.

Даже советские исследователи подчас являлись доверчивыми передатчиками этого анекдота, иллюстрируя им якобы полное непонимание солдатами существа дела, глубокое солдатское невежество и темноту. Заслуживает внимания, что первый протестующий против этого анекдота голос раздался из каземата Петропавловской крепости: Каховский, бывший на площади с начала и до конца восстания, гневно возражал против него в письме из крепости к генералу Левашову: «Несправедливо донесли вашему превосходительству, будто бы при восстании прошлого 14 числа декабря месяца кричали: да здравствует конституция, и будто народ спрашивал, что такое конституция, не жена ли его высочества цесаревича? Это забавная выдумка!» К свидетельству Каховского необходимо прислушаться. Оно достоверно еще и потому, что гвардия знала наизусть имена всех членов царствующего дома и их родственные связи, — это входило в обязательный круг обучения солдата-гвардейца. Гвардеец обязан был знать всех Романовых, их жен и детей, твердо называть степени родства и свойства с царем и обязательно узнавать членов царствующего дома в лицо (для приветствия). О Константине же и его жене солдаты-гвардейцы отлично были осведомлены, в частности именно в силу своеобразия брака Константина, вызвавшего в свое время много толков. Это служит дополнительным доводом против правительственной версии¹⁴⁶.

Н. Домашенко. Восстание на Сенатской площади.

А. Е. Пресняков считает анекдот «тенденциозно раздутой наивностью» и полагает, что он мог произойти от какого-то единичного реального случая,— трудно встать на такую точку зрения. Любопытен рассказ Бутенева, якобы присутствовавшего на площади в момент рождения этого анекдота. Бутенев рассказывает, что толпа кричала: «Ура, Константина, конституцию!»— и кто-то для смеха прибавил в толпе народа: «Жену его!» — «От сего хохот, слившийся с возглашением заговорщиков, служил как бы укором их затеям», — добавляет Бутенев. Толпа в этой трактовке понимает ироничность возгласа и сама является автором каламбура, причем никакого «укора» в каламбуре усмотреть нельзя¹⁴⁷.

Необходимо упомянуть еще об одном — наиболее вероятном, на наш взгляд, — объяснении возникновения этого анекдота. Щепин-Ростовский не был членом тайного общества и в течение всего следствия отстаивал позицию своей полной непричастности к деятельности организации и ее революционной идеологии, в частности всячески доказывал, что не был сторонником конституции, а лишь сторонником Константина. Последнее утверждение он постоянно развивал в своих показаниях, стремясь продемонстрировать перед следователями свое якобы полное равнодушие к конституции. В доказательство этого в одном из показаний он утверждал: «Самые восклицания солдат, мною приказанные: ура, да здравствует император Константин и императрица, супруга его, показывают, за что я шел». Если так, то ясно, что анекдот о Конституции — супруге императора Константина — возник во время допросов на следствии из выдумки остроумного Щепина-Ростовского, который искал способ уменьшить свою огромную в глазах следствия вину (участие в выводе на площадь первого восставшего полка, ранение полкового и бригадного командиров и т. д.) непричастностью к идеологии тайного общества и равнодушием к конституции. Члены следственной комиссии поспешили ухватиться за это показание и, разорвав его связь со следствием, слегка переделав и обобщив, сделали из него придворный анекдот, легко запоминаемый, основанный на созвучии слов (Константин — конституция) и крайне выгодный для официальной версии¹⁴⁸.

Однако анекдот этот, самое его наличие входит в число несомненных доказательств того, что восклицание «Конституцию!» раздавалось на площади. Именно поэтому оно потребовало А. М. Булатов своего объяснения, иначе и самый анекдот не мог бы возникнуть. Конечно, и без него свидетельств о наличии лозунга более чем достаточно: редкое показание о дне 14 декабря или воспоминание о нем обходится без указания на возгласы «Конституцию!». Таким образом, перед историком восстания возникает необходимость ответить на вопрос: кому же лозунг принадлежал, кто провозгласил его? Сами декабристы? Кто-то в толпе? По-видимому, организаторы движения, только что обходившие по ночам солдатские караулы и толковавшие с солдатами, хотя и в прикрытой форме, об отмене крепостного права и об уменьшении срока службы (т. е. о важных вопросах конституции), воздерживались от прямой формулировки лозунга на площади. По крайней мере об этом говорит письмо Каховского из крепости: «Мы очень желали бы заменить Конституцию законом и имели слово, потрясающее сердца равно всех сословий в народе: свобода! Но нами ничто не было провозглашено, кроме имени Константина»¹⁴⁹.

Между тем в план восстания входило важнейшей частью объявление и войску и народу полной и истинной цели восстания через Манифест к русскому народу, в котором, как говорилось выше, объявлялось освобождение крестьян от крепостного права, «уничтожение бывшего правления», провозглашались гражданские свободы (слова, печати, вероисповедания, выбора занятий и др.) и говорилось о созыве Великого собора для выработки российской конституции. Но это предполагалось сделать не в начале восстания, а после «принуждения Сената»; пока же последнее еще не совершилось, войска призывались на площадь лишь именем Константина. Однако, поскольку истинные цели восстания в важнейших моментах (ликвидация крепостного права и значительное сокращение срока солдатской службы) уже были объявлены солдатам руководителями движения во время ночных обходов Петербурга в дни междуцарствия, истинные лозунги движения уже ходили в народе.

Дворянские революционеры заняли в этом вопросе крайне противоречивую и двойственную позицию. Боясь сразу начать с ломки старых учреждений центральной власти, они в старые формы власти (Сенат и его манифест к народу) стремились втиснуть явно новое, революционное содержание: «уничтожение бывшего правления» (а Сенат как раз был элементом этого «бывшего правления»!) и объявление о новом революционном порядке и созыве Великого собора. Декабристы сами тайно, в условной форме («завещание императора») распространяли слух о готовящемся сокращении солдатской службы, а на площади те же руководители, если прав в своем свидетельстве Каховский, не объявляли этого явно. Все это опять же свидетельствует о классовой ограниченности дворян-революционеров.

Но всецело ли прав Каховский? Откуда же постоянное свидетельство массы первоисточников о криках «Конституцию!»? Ведь даже анекдот о «жене Константина» пришлось потом пустить в ход той же правящей верхушке, чтобы смазать этот опаснейший лозунг. Не смогли же ни Николай, ни Корф «засвидетельствовать», что никаких криков о конституции не было,— а насколько легче было бы им создать лживую правительственную версию о восстании, если бы дело обошлось без этого страшного для них лозунга, смысл которого они хотели убить и для потомков почти убили созданием острого, ходкого, запоминающегося анекдота. Ясно, что лозунг «Конституцию!» был всенародно провозглашен на Сенатской площади в день 14 декабря; ясно и то, что во всяком случае первые провозгласившие его понимали значение лозунга и что подхватившие этот лозунг тоже понимали, в чем дело. Некоторые, конечно, могли и не понимать его, но объяснить лозунг словом «закон», как признает сам Каховский, было недолго. Таким образом, кто-то обнародовал лозунг, кто-то всенародно заявил о нем раньше, нежели предполагалось по плану,— раньше «принуждения Сената» и объявления Манифеста к русскому народу. Это бесспорно. Лозунг о конституции мог родиться и в толпе, где среди массы трудового народа, очевидно, были и люди, знакомые со смыслом слова. Но есть свидетельства, вновь возвращающие нас к каким-то группам самих декабристов. Среди тридцати декабристов— строевых командиров восстания — были люди, которые еще перед выходом на площадь гвардейско вардейского морского экипажа уже произносили слово «закон» (этот факт приводился выше). Внимание исследователя останавливает на себе также одно существенное свидетельство «Записок» Завалишина. Сам он, как известно, 14 декабря был в Казани и в петербургских событиях не участвовал, но он принадлежит, несомненно, к числу немногих декабристов— историков дня 14 декабря: он внимательно и тщательно изучал ход событий, ставя себе сознательную цель восстановления его для потомства и уяснения причин поражения; он собирал материал по свежим следам событий, в сибирских казематах, среди непосредственных участников восстания и даже еще «на воле», между своим первым и вторым арестами¹⁵⁰.

Завалишин пишет, что среди декабристов после восстания, уже в Сибири, звучали упреки друг другу, «зачем они не провозгласили открыто настоящей цели восстания, соответственно тому, как было то предположено прежде». В ответ на эти упреки некоторые участники событий утверждали (не на следствии, а в разговорах друг с другом), что они говорили солдатам и народу на площади об истинной цели восстания. «Но, — замечает Завалишин, — если они объясняли это каким-либо кучкам солдат или народа, то это не имело никакого значения; надо было заявить цель восстания всенародно и торжественно». Конечно, в данном случае основное зерно критической мысли у декабриста правильно, но невозможно согласиться с тем, что указанная агитация «не имела никакого значения». Во всяком случае именно тут легко найти ответ на интересующий нас вопрос: провозглашенный на Сенатской площади 14 декабря лозунг «Конституцию!» пошел частично от агитации некоторых декабристов, которые решились объяснить стоявшему около них народу и солдатам истинные цели восстания, а частично от каких-то людей, собравшихся на площади, сочувствовавших восстанию, сразу понявших суть дела и легко разобравшихся в событиях. Таких должно было быть немало¹⁵¹.

Итак, на Сенатской площади прозвучал один из значительнейших революционных лозунгов — лозунг устройства государства по новым законам, сокрушающим старый самодержавно-крепостной строй.

Восстание началось около 11 часов утра, а картечь загремела, как будет показано ниже, около 4 часов дня или в начале пятого. Таким образом, восстание длилось около пяти часов. В эти пять часов вместились многочисленные события, проанализированные выше.

Оборона — смерть вооруженного восстания. «Выжидающее», бездействующее восстание дает время противникам сорганизоваться и подготовить разгром восстания. Эти общеизвестные положения марксистского учения о восстании как искусстве принадлежат позднейшему — пролетарскому— поколению революционеров. Декабристы совершенно не владели искусством вооруженного восстания, и на их горьком примере русское революционное движение начало учиться этому искусству.

Характерная для дворянских революционеров ошибка — выжидание — было все же, как указано выше, не просто «вообще» выжиданием, а ожиданием прихода других восставших частей. Это ожидание заняло для московцев не менее половины всего времени восстания: примерно с 11 часов утра и по крайней мере до второго часа дня они находились на площади одни, к ним еще никто не присоединялся, и они ждали этого присоединения.

Но их противник не терял времени и успел замкнуть окружение.

Наконец новые восставшие полки подошли! Они пробились через окружение. Силы восставших возросли между двумя и четырьмя часами дня, как сказано, более чем вчетверо. Теперь, с точки зрения декабристов, может быть, и могла бы наступить пора для каких-то действий. Слабым признаком улучшившегося положения и явились выборы нового диктатора. Совещания по выбору среди строевых начальников восстания начались примерно за час до картечи. Диктаторство предложили сначала Николаю Бестужеву, как штаб-офицеру и старшему в воинском чине после Трубецкого. Бестужев, как показывает Оболенский, «представил нам, что на море он мог бы принять начальство, но здесь, на сухом пути, он в командовании войсками совершенно не имеет понятия»¹⁵². Во время этих колебаний и предположений о том, кому же командовать и как быть, называлось несколько имен. Короткое время среди царившего безначия командующим казался даже штатский И. И. Пущин. По крайней мере Александр Бестужев показал: «Иван Пущин был на площади, ободрял солдат и даже, когда никто не принял команды, он взял это на себя, сказав солдатам, что служил в военной службе»¹⁵³. За час до картечи диктатором был выбран вместо отсутствовавшего Трубецкого декабрист Е. П. Оболенский. Нельзя не обратить внимание, что выбор этот соответствовал воинскому уставу: место отсутствующего главнокомандующего занял начальник его штаба.

Оболенский был видным и хорошо известным солдатам офицером-гвардейцем, являясь старшим адъютантом командующего всей гвардейской пехотой генерал-лейтенанта Бистрома, и по характеру своей службы находился в постоянной связи с гвардейскими пехотными полками. Оболенский сам признал на следствии (причем рассказал это по собственной инициативе), что был избран диктатором; факт этот подтвержден и другими свидетельствами. Будучи избран высшим начальником, Оболенский был представлен как таковой и каре, и колонне гвардейского морского экипажа.

Можно перечислить следующий ряд фактов, имеющих известное отношение к действиям Оболенского как диктатора: 1) само избрание диктатором при согласии на это избираемого; 2) объявление гвардейскому морскому экипажу, что Оболенский — диктатор, и представление его экипажу как такового (данный факт необходимо объяснить тем, что избрание происходило в каре, а моряки стояли отдельно в колонне к атаке и должны были быть отдельно оповещаемы о подобных общих решениях); 3) Оболенский, как только что избранный начальник, остановил огонь заднего фаса каре против конно-пионерного эскадрона в момент его продвижения мимо фаса; 4) Оболенский трижды пытался созвать военный совет, чтобы обсудить, что делать дальше, посылал за созываемыми товарищами, но посланные, считая положение безнадежным, действовали вяло и не могли выполнить этого поручения; 5) наконец, Оболенский в момент разгрома каре картечью примкнул к морякам и передвинулся вместе с ними с площади в их казармы, т. е. остался в момент картечи в строю и при воинской части, которой он был объявлен диктатором и которая сохранила строй¹⁵⁴.

Выбор Оболенского произошел поздно. Бибиков, избитый московцами при попытке прорваться сквозь заградительную цепь в момент появления моряков на площади, уже мог сообщить Николаю, что «Оболенский предводительствует толпой». Розен не был непосредственно на площади, но, очевидно отражая мнение декабристов, окончательно выясненное в сибирских казематах при обсуждении происшествий 14 декабря, записал в своих воспоминаниях: «Навязали наконец начальство князю Е. П. Оболенскому, не как тактику, а как офицеру, известному и любимому солдатами. Было в полном смысле безначалие; без всяких распоряжений все командовали, все чего-то ожидали и в ожидании дружно отбивали атаки, упорно отказывались сдаться и дружно отвергли обещанное помилование». И. Д. Якушкин в своей работе «Четырнадцатое декабря», составленной в Сибири на основании рассказов участников восстания (сам он не был тогда в Петербурге и поэтому в восстании участия не принимал), пишет: «Через народ беспрестанно передавались обещания солдат полков Преображенского, Павловского и Семеновского по наступлении ночи присоединиться к войскам, стоявшим на Сенатской площади, а между тем наступал уже вечер, люди перезябли и с обеих сторон чувствовалась необходимость приступить к решительному действию». Он продолжает далее: «На Сенатской площади целый день ежеминутно ждали прибытия диктатора; он один имел право действовать самостоятельно и по собственному усмотрению... Никто из членов общества, находившихся с утра на площади, не почитал себя вправе в отсутствие Трубецкого заступить его место; каждый из них готов был повиноваться и даже умереть за доброе дело, но ни один не был способен на то, чтобы вызваться принять начальство и приступить к решительным мерам. Уже вечером с общего согласия был выбран в главные начальники Оболенский; по принятии им начальства его распоряжением было собрать товарищей для военного совета...» По данным указанной работы, Сухозанет пытался переговорить с восставшими войсками именно в тот момент, «пока собирался этот военный совет...» По этой же записи, «Сухозанету отвечали насмешками» — из его переговоров не получилось ничего. Видимо, пушки загремели именно во время попыток сбора участников на «военный совет...» Но было уже поздно¹⁵⁵.