Глава 2. Замысел восстания. План действий

Судьбу царской семьи окончательно решало учредительное собрание, которое принимало конституцию. В том случае если Россия становилась республикой, исход был ясен; но если учредительное собрание утверждало конституционную монархию, представитель царской семьи был бы нужен как власть исполнительная. Поэтому, ожидая решения судьбы государства от учредительного собрания, логически и нельзя было сопроводить первые же шаги революции цареубийством. По логике событий возможного претендента на престол убивать было еще рано: он мог потребоваться по ходу дела как глава конституционной страны. Поэтому вставал вопрос не о цареубийстве, а лишь об аресте царской фамилии на все время действия Манифеста до решений учредительного собрания.

Согласие на цареубийство было наиболее тяжелым моментом обвинения на следствии. Естественно, что следствие, рассматривавшее процесс декабристов прежде всего как процесс цареубийц, главное внимание уделило этому вопросу, а обвиняемые особенно упорно старались снять с себя это обвинение. Этот сложный клубок начинает распутываться лишь на последних допросах весной 1826 г. Тщательно сопоставляя показания, можно восстановить следующую картину.

Вопрос о цареубийстве был одним из наиболее давних и знакомых тайному обществу, так как оно не раз обсуждало конкретные планы цареубийства. Первым планом цареубийства был, как мы помним, проект Лунина в 1816 г., вторым — план Якушкина, известный под названием «Московского заговора 1817 г.». Можно было назвать два белоцерковских плана — 1823 и 1825 гг., а также вызовы на цареубийство Лунина, Якубовича, Александра Бестужева (лето 1825 г.), согласие на цареубийство членов Общества Соединенных славян в Лещинском лагере осенью 1825 г. и многое другое. Все упомянутые вызовы и планы сопровождались довольно широким обсуждением внутри тайного общества и вызывали в нем немалое волнение. Летние предложения 1825 г. оживили обсуждение вопроса о судьбе царской семьи во время переворота. В этой связи Северная дума приняла решение о насильственном вывозе царской семьи за границу на корабле, команда которого станет на сторону революции. Специальному посланцу от Северного общества — декабристу Бриггену было поручено передать это решение членам Южного общества и бывшему в то время на юге Трубецкому. Однако предыстория вопроса не входит сейчас в нашу задачу. Ограничимся лишь кратким выводом, что вопрос был не нов и многократно обсуждался в обществе, и перейдем к истории вопроса в дни междуцарствия24.

Уже упоминалось, что планы переворота стали обсуждаться сразу же после смерти Александра I, еще в связи с первой присягой Константину— 27 ноября. В этой же связи обсуждался и план цареубийства в Москве во время предполагаемой коронации Константина; при обсуждении вносилась поправка: не во время коронации (это поздно), а за несколько дней до нее. На следствии об этом в живой форме рассказал Каховский: «Предполагалось в первых днях по известии о кончине императора, если цесаревич не откажется от престола или если здесь не успеют, то истребить царствующую фамилию в Москве в день коронации; сие тоже говорил Рылеев, а барон Штейнгель сказал: лучше пред тем днем захватить их всех, у всеночной в церкви Спаса за Золотой решеткой [в Московском кремле]. Рылеев подхватил: «Славно! Опять народ закричит: Любо! любо!», в Петербурге же все перевороты происходили тайно, ночью»25. Это обсуждение было мимолетным. События развертывались быстро. Днем позже все заговорили об отречении Константина, и вопрос о его коронации в Москве сам собой был снят с порядка дня. Вопрос о царе вступил в ту фазу, в которой он уже непосредственно сплетен с реальным планом государственного переворота, обсуждавшимся накануне восстания. Как всегда при обсуждении, вносились разнообразные предложения, отражавшие борьбу основных течений.

На совещаниях у Рылеева выявилась радикальная группа, сразу заговорившая о необходимости цареубийства. По свидетельству Штейнгеля, к ней принадлежали Александр Бестужев (еще летом 1825 г., как указывалось выше, вызвавшийся на цареубийство), Якубович, Оболенский, «который показывал личное неудовольствие на государя и произносил ужасные слова», и Каховский. Все эти лица утверждали, что «изменение без крови быть не может». Александра Бестужева и Каховского Штейнгель называет даже «пламенными террористами». По свидетельству Рылеева, крайнюю поицию занял Якубович. Как мы уже упоминали, он предложил даже сделать народ в ка-кой-то мере участником переворота, разбить кабаки, «позволить солдатам и черни грабеж, потом вынести из какой-нибудь церкви хоругви и идти ко дворцу», но это предложение «единодушно было отвергнуто». Батенков полагал, как передает Трубецкой, что «дворец должен быть священное место, что если солдат до него прикоснется, то уже ни черт его ни от чего не удержит». Не только мнение Якубовича, но и точки зрения радикальной группы потерпели поражение.

План действия через Сенат с последующей публикацией Манифеста и созывом Великого собора имел свою логику сцепления отдельных звеньев, которая отводила вопрос о цареубийстве: царя, во-первых, не было, были отказавшийся от престола царь и претендент на престол, которому еще не присягнули. Великий собор мог, во-вторых, остановиться на конституционной монархии; кроме того, солдат побуждали на борьбу именем Константина. В этих условиях акт цареубийства не только не находил себе логического места, но был бы не нужен и даже противоречил бы ходу дела. Торсон убедительно показывает: «дней за 10 до 14-го числа» Александр Бестужев «объявил мне, что отменили покушение на жизнь великих князей и, может быть, изберут из них того, который согласится принять предложение». Доказывая, что последнее общее решение не говорило о цареубийстве, Александр Бестужев аргументированно утверждает: «Мы совершенно переменили прежний план действия и, увлекая солдат именем Константина Павловича, могли ли не открыть им глаза таким поступком против его фамилии?!» Было сообща принято новое решение: арестовать («задержать») царскую фамилию до решения Великого собора, а далее поступать с ней смотря по обстоятельствам: или — в случае принятия монархической конституции — «избрать» великого князя, который согласится с ней, или — в случае сопротивления царской семьи — вывезти ее за границу. В последнем случае декабристы лишь возвращались к летнему проекту 1825 г. Об этом общем решении имеется много свидетельств. «Положено же было захватить императорскую фамилию и задержать оную до съезда Великого собора, который долженствовал решить: кому царствовать и на каких условиях»,— свидетельствует Рылеев, относя принятие этого плана к «решительному совещанию». «Тебе объявлен план общества: захватить царскую фамилию и предоставить решение судьбы ее Великому собору»,— говорил Рылеев Каховскому. «Смотрите, господа, будете раскаиваться»,— утверждал Каховский, и его с трудом заставили согласиться («успокоили», как говорит Рылеев). О плане ареста царской семьи свидетельствует также Пущин. Рылеев в одном неопубликованном показании свидетельствует, что Штейнгель, как и все, знал и одобрял план «посредством Сената созвать Великий собор и до съезда оного задержать императорскую фамилию»26.

Необходимость ареста императорской фамилии впредь до решения Великого собора влекла за собой захват Зимнего дворца. Этот вопрос также был предметом споров и разнообразных суждений, которые увенчались решением захватить дворец. Не забудем, что Зимний дворец был в то время также местом заседаний Государственного совета. Радикальная группа твердо отстаивала этот план. Александр Бестужев едва ли не из первых подал мысль, что «можно забраться во дворец». Решительным сторонником этого был и Рылеев. Трубецкой также примкнул к этому решению. В конце апреля 1826 г. Рылеев свидетельствовал: «Занятие дворца было положено в плане действия самим кн. Трубецким», а 6 мая Трубецкой вынужден был наконец на очной ставке с Рылеевым подтвердить это показание27.

Внимательное исследование всего круга свидетельств приводит к выводу, что лицами, которым поручалось выполнение этой части плана, были Якубович, Арбузов, Рылеев, Александр и Николай Бестужевы. Воинской силой, которая должна была осуществить эту ответственную задачу, были балтийские матросы — гвардейский морской экипаж, а также Измайловский полк.

«Дворец занять брался Якубович с Арбузовым, на что и изъявил свое согласие Трубецкой»,— свидетельствует Рылеев. «Якубовичу назначено было взять дворец»,— показывает Каховский. Сам Якубович говорит о любопытном факте: Арбузов — лейтенант гвардейского экипажа — передал ему просьбу офицеров гвардейского экипажа принять над ним командование. Рылеев и Александр Бестужев также имели явное отношение к этому важнейшему предприятию; очевидно, они должны были принять непосредственное участие в его подготовке. Николай Бестужев, как моряк, должен был участвовать в выводе матросов на площадь. Из дела Александра Бестужева мы узнаем, что Рылеев накануне выступления искал план Зимнего дворца «на случай ареста (царской фамилии.— М. Н.)». «На что я, засмеясь, возразил, что это глупость, что царская фамилия не иголка, и если удастся увлечь войска, то она, конечно, не скроется»,— показывает Александр Бестужев28.

В тревожную ночь с 13 на 14 декабря Якубович и Александр Бестужев отправились вместе на Крюков канал в казармы гвардейского экипажа, чтобы ознакомиться с его расположением и знать, где найти Арбузова. «Я приезжал с 13-го на 14-е ночью с А. Бестужевым... узнать, где расположен гвардейский экипаж и как могу отыскать вышеописанного ротного командира, дабы по условию на другой день мог вести людей в назначенное место»,— показывает сам Якубович. Сутгоф передает слова Рылеева, сказанные ему: «Я же и Якубович, говорил он, возьмем гвардейский экипаж, с которым зайдем за Измайловским полком и отправимся к Зимнему дворцу». При встрече с офицерами гвардейского экипажа Якубович говорил ободряющие слова, обещал в своем лице показать пример, как стоять под пулями. Храбрый кавказец, раненный в голову пулей, заст¬рявшей в черепе, и носивший на лбу черную повязку, конечно, выглядел внушительно, и словам его можно было верить. Интересно отметить, что функция Якубовича в восстании сказалась и в том, что он на следствии несколько раз указывал не только Петровскую (Сенатскую), но и Дворцовую площадь как цель, к которой он должен был двинуться. Подобного указания нет более ни у кого другого29.

IV

Необходимость захватить Зимний дворец, чтобы арестовать царскую семью, была для Рылеева бесспорной, но накануне восстания арест уже стал представляться ему недостаточной мерой. Внутренне Рылеев был еще ранее сторонником цареубийства, причем считал нужным уничтожить не только претендента в цари, а всю царствующую фамилию. Он с потрясающей откровенностью сказал об этом на следствии. «Я полагал, что убиение одного императора не только не произведет никакой пользы, но, напротив, может быть пагубно для самой цели общества, что оно разделит умы, составит партии, взволнует приверженцев августейшей фамилии и что все это совокупно немедленно породит междоусобие и все ужасы народной революции. С истреблением же всей императорской фамилии, я думал, что поневоле все партии должны будут соединиться или по крайней мере их легче можно будет успокоить».

Характерно, что одним из мотивов цареубийства — с виду решительного и смелого шага — парадоксальным образом явилась, как видим, та же боязнь широкого массового движения. В дальнейшем Рылеев примкнул к мнению об аресте и согласился с мыслью, что участь царствующего дома решит Великий собор, но сомнения стали особенно терзать его с утра 13 декабря. О них он с той же поразительной откровенностью сказал следующее: «Поутру того дня (т. е. 13 декабря. — М. Н.), долго обдумывая план нашего предприятия, я находил множество неудобств к счастливому окончанию оного. Более всего страшился я, если ныне царствующий государь император не будет схвачен нами, думая, что в таком случае непременно последует междуусобная война. Тут пришло мне на ум, что для избежания междуусобия должно его принести на жертву, и эта мысль была причиной моего злодейского предложения». «Злодейское предложение» состояло в том, что Рылеев в несомненном противоречии с общим планом действий, на свой страх и риск вечером 13 декабря обратился с предложением убить Николая к Каховскому, который еще ранее, в течение всего 1825 г., выражал согласие на цареубийство. Рылеев просил его прийти на Дворцовую площадь в офицерском лейб-гренадерском мундире (Каховский был отставным) и рано утром 14 декабря, еще до сбора войск на Сенатской площади, проникнув во дворец или дождавшись на крыльце, убить претендента на престол — Николая Павловича. «13 декабря ввечеру,— показывает Рылеев, — я действи-тельно предлагал Каховскому убить ныне царствующего государя и говорил, что это можно исполнить на площади».

Сам Каховский показывает об этом так: «13 декабря, ввечеру» Рылеев сказал ему, обнимая его: «Я знаю твое самоотвержение, ты можешь быть полезнее, чем на площади, истреби императора». «Я совершенно не отказывался, [но] возражал ему, что сего сделать невозможно, какие я найду к сему средства; он пред-ставлял, чтобы я вошел во дворец рано поутру прежде восстания, в офицерском мундире, или на площади, если выедет император, убил его». Каховский показывает далее: «Признаюсь откровенно, увлеченный бедствиями отечества и,может быть, заблуждаясь в цели и намерениях, для общей пользы не видал [в этом] преступления». При другом допросе, говоря об этом же случае, Каховский приводит и полные смысла слова Рылеева, поясняющие цель его предложения: «Ввечеру 13 декабря Рылеев мне предлагал убить государя, говоря: «Открой нам ход»»30.

Смысл этих слов полностью уясняется, если сопоставить это с решением занять войсками Зимний дворец и арестовать царскую семью. Выполнение этой задачи, действительно, видоизменилось бы и облегчилось, если бы главный претендент на престол — Николай Павлович — был убит в порядке частного террористического акта в самом начале событий. Тогда пришлось бы занимать уже не столь крепкий и не столь страшный Зимний дворец, глава которого уже погиб, и арестовывать не всю царскую семью, а как бы менее существенный ее остаток, который еще не имел бы времени прийти в себя, сорганизоваться и разобраться в обстановке. «Ход» в Зимний дворец для гвардейского экипажа действительно был бы «открыт». Так Рылеев хотел особым способом закрепить успех революции.

Разумеется, это предложение Рылеева резко видоизменяло общий план действий тайного общества, но Рылеев вносил это видоизменение на свой страх и риск. Рылеевскому предложению воспротивился Александр Бестужев. Узнав о предполагаемом акте, он решительно отговаривал Каховского и брал последствия на себя.В живой форме он передает на следствии свой разговор с Каховским. Поручение Рылеева Каховский получил, видимо, очень поздно вечером 13 декабря, скорее в ночь на 14-е, так как Бестужев, ездивший в ту ночь с Якубовичем в морской экипаж, успел уже вернуться домой. Каховский, знавший о плане выступления в деталях, конечно, не мог не понимать, что он выступит цареубийцей не по плану, а по личным предположениям Рылеева, расходящимся с общим планом. Положение осложнялось еще бывшим ранее столкновением Рылеева с Каховским по этому вопросу (осенью 1825 г. у Рылеева был план, перекликающийся, между прочим, с планом южных декабристов о создании «cohorte perdue» — обреченного отряда цареубийц).

Таким образом, занятие Зимнего дворца стояло в плане декабристов. «О царской фамилии Рылеев, помнится, кончил споры тем, что обстоятельства сами покажут, что делать будет должно»,— показывает Штейнгель. Это едва ли не самое последнее решение. После Зимнего дворца положено было занять революционными войсками и Петропавловскую крепость. Трубецкой сознался в этом также лишь на последней очной ставке, признав правильность известного свидетельства Рылеева: «Занятие дворца было положено в плане действия самим кн. Трубецким. Якубович брался с Арбузовым сие исполнить, на что кн. Трубецкой и изъявил свое согласие. Занятие же крепости и других мест должно было последовать по его же плану после арсенал. Декабрист Розен в своих воспоминаниях говорит о нескольких намеченных пунктах: по его свидетельству, кроме Зимнего дворца и крепости, было решено занять «главные правительственные места, банки и почтамт для избежания всяких беспорядков». О плане занятия Петропавловской крепости осведомлен также Оболенский. «В обеспечение наше мы требовали занятие и управление крепостью войсками, нам приверженными...» — показывает он. Трубецкой возводит предположение занять крепость к Батенкову и Рылееву, причем приводит мнение последнего, что крепость должны занимать лейб-гренадеры. Последнее было связано с тем существенным обстоятельством, что Петровские казармы, в которых квартировали гренадеры, находились за Невой, на берегу Большой Невки, на Аптекарском острове, совсем близко от Петропавловской крепости. Путь их на площадь лежал через Петропавловскую крепость. Заметим, что 2-я и 3-я фузилерные роты 1-го батальона лейб-гвардии гренадерского полка занимали в Петропавловской крепости караулы31.

Остановимся теперь на вопросе о предполагавшейся позиции войск после первых успехов восстания. Защищаясь от обвинения в согласии на цареубийство, Трубецкой раскрывает эту сторону дела как довод своей защиты. Поскольку мы пришли к выводу, что в общий план государственного переворота цареубийство действительно не было включено, можно поверить его свидетельству. «За непременное было определено мною, — показывает он,— чтоб войска после издания Манифеста от Сената вышли из города и стали близ оного лагерем и таким образом ожидать Собрание губернских депутатов, не касаясь нимало высочайшей особы государя императора и августейшей фамилии». Разумеется, это «нимало» требует существеннейшей поправки, поскольку августейшая семья сидела бы под арестом в Зимнем дворце, если не в Шлиссельбурге, но к остальной части показания Трубецкого надо прислушаться.

Действительно, в случае успешного «принуждения Сената» и издания Манифеста крайне опасно было бы распустить восставшие войска по казармам — они должны были быть в полной боевой готовности, чтобы защищать революционную столицу. Батенков на заседаниях у Рылеева предположительно говорил о «Пулковой горе» как о районе расположения войск, выведенных за пределы города. Вдумываясь, какой же смысл вкладывали в это мероприятие декабристы, можно предположить следующее: не требовало ли этого вывода опасение, что к столице могут подойти из разных пунктов империи контрреволюционные войска? Возможно, что именно от них надо было обезопасить столицу. Кроме того, лагерное, а не казарменное положение держало бы войска в боевом напряжении. Любопытно также мелькнувшее при обсуждении предположение Рылеева, что восставшие полки, выведенные за город, смогут «остановить» цесаревича Константина, «буде он приедет» в столицу. Этим еще раз подчеркивается функция охраны успехов революционного переворота со стороны выведенных за город войск32.

Но наиболее интересна в этом плане другая сторона: какая же сила держала бы войска в напряжении? Ведь не вера же в «законность» Константина как императора? Не кто иной, как Трубецкой, с большой ясностью отвечает на этот вопрос: сила того, что солдаты получили бы от революционного переворота, идейная сила Манифеста, его содержание: «После же обнародования Манифеста от Сената надеялись удер-жать их [солдат] в сборе до собрания Депутатов объявлением уменьшения срока службы и содержанием самого Манифеста». Следовательно, «законность» Константина служила поводом лишь для первоначального сбора солдат на Сенатской площади33.

Однако, по давнему мнению декабристов, успех в столице должен был сопровождаться военным выступлением на местах. Важнейшее значение имело выступление на юге — во второй армии. Трубецкой провел в Киеве почти год, вступив в тесную связь с деятелями Южного общества и немало «поработав» для того, чтобы изолировать Пестеля и его группу. Он закрепил связь Северного общества с группой Сергея Муравьева-Апостола. На совещаниях у Рылеева, несомненно, шла речь и о выступлении Южного общества, которое надо было своевременно известить о «начале действий». Трубецкого чрезвычайно тревожил вопрос о южном выступлении. В этой связи важно показание Александра Бестужева, что на совещании у Рылеева, примерно 12 декабря, Трубецкой «просился уехать, чтобы удержать от присяги 2-й корпус, но ему сказали, что он здесь надобен». Допустим, что Трубецкой ухватился за этот предлог просто для того, чтобы отлучиться, следуя тайному влечению, уклониться от участия в тревоживших его событиях. Но в данном случае этот внутренний мотив не имеет значения: для нас важен самый факт споров вокруг этого вопроса на рылеевских совещаниях, показывающий, что дело, несомненно, шло о каком-то согласовании действий с Югом. Прямым доказательством того же является и письмо Трубецкого к Сергею Муравьеву, врученное Трубецким брату Сергея — Ипполиту, прапорщику квартирмейстерской части, который спешно отправлялся из Петербурга на юг именно в эти дни. Таким образом, одновременность северного и южного восстаний была важным моментом замысла34.

В это же время на рылеевских совещаниях возникает вопрос о спешном вызове в Петербург из Москвы Михаила Орлова. Речь идет не о личном обращении к Орлову Трубецкого, а об обращении к нему группы Северного общества, руководящей восстанием. В литературе есть тенденция объяснить это обращение опять-таки желанием боязливого «диктатора» как- нибудь уклониться от надвигающихся событий и передать диктаторство Орлову. Но речь идет не об индивидуальном решении Трубецкого, а именно об обсуждении вопроса на рылеевских совещаниях, явно после того, как диктатор Трубецкой уже избран и признан за диктатора. Розен в своих записках свидетельствует, что у Рылеева говорили о приглашении Орлова 12 декабря. Как истолковать этот факт? Не уясняется ли он сопоставлением с другим предложением Трубецкого, сделанным в тот же день,— с его желанием быть на юге, чтобы обеспечить изоляцию Пестеля и нужное направление тревожившего северян южного восстания? Тогда уясняется и необходимость иметь надежного заместителя диктатора на севере в случае последующего отъезда основного диктатора — Трубецкого — на юг35.

Так или иначе вызов Михаила Орлова был известен всей рылеевской группе, одобрен ею и сделан явно после выбора Трубецкого диктатором. Следовательно, этот вызов в глазах участников рылеевских совещаний как-то совмещался с диктаторством Трубецкого, что и может быть объяснено указанным выше образом. К тому же совершенно очевидно, что по вызову, посылаемому в воскресенье 13 декабря, Орлов мог оказаться в Петербурге — при самых благоприятных условиях и максимальной спешности действий — никак не ранее 19 декабря. Даже по снежному пути (санное передвижение быстрее летнего на колесах) и при самой быстрой езде дорога из Петербурга в Москву брала около двух суток, а тут этот срок увеличивался вдвое — как время движения гонца и самого Орлова. Отсюда ясно, что Трубецкой вызывал Орлова по поручению тайного общества никак не для завтрашних действий, а для каких-то более отдаленных. Руководство завтрашним днем и ближайшими четырьмя-пятью днями он брал на себя — это не подлежит никакому сомнению.

Письмо Трубецкого к Михаилу Орлову было вручено корнету Свистунову, который выехал из Петербурга вместе с Ипполитом Муравьевым-Апостолом в воскресенье 13 декабря в шестом часу пополудни. Свистунов должен был остаться в Москве, а Муравьев-Апостол — ехать дальше на юг36.

Г. С. Батеньков.

Письмо Трубецкого к Орлову, разумеется, не сохранилось: оно было уничтожено декабристами сейчас же после разгрома восстания. Орлов приписывает уничтожение письма себе, Свистунов — себе, но этот момент не имеет существенного значения. Важно, что устное изложение письма по требованию следствия — это единственное, чем располагает исследователь. Вот изложение этого письма в передаче Свистунова: «Трубецкой говорил Орлову, чтоб приехал в Петербург немедля, что войска, конечно, будут в неустройстве и что нужно воспользоваться первым признаком оного: что он вскоре пришлет к нему заемное письмо Пирошкова (sic!), что происшествие, конечно, будет — и желательно бы было, чтоб он ускорил своим приездом»37. Можно не останавливаться на том, стоит или не стоит вопрос о денежном документе, упомянутом в письме, в непосредственной связи с восстанием,— этот вопрос потребовал бы большого отступления. Нельзя, конечно, высказать полной уверенности и в точности переданного Свистуновым текста: он мог чего-то не досказать. Но основной смысл сказанного им вполне соответствует событиям и не оставляет сомнения, что разговор об Орлове обсуждался на совещании у Рылеева 12 декабря, а письмо Трубецкого к Орлову от 13 декабря было результатом обсуждения. Иначе говоря, Орлова вызывали в Москву в соответствии с решением руководящего ядра рылеевской группы и вовсе не для руководства восстанием в день 14 декабря, а для более поздних действий.

Существенно, что одновременно Трубецкой вручил Свистунову и второе письмо, адресованное к старому и активному члену декабристского общества С. М. Семенову, известному радикализмом своих убеждений. Семенов (из орловских семинаристов) был редким примером разночинца в Северном обществе декабристов. Можно предположить, что, вызывая Орлова в Петербург, Трубецкой не хотел вместе с тем лишить руководства московскую группу в столь важный момент и поручал наиболее активному члену заменить Орлова в Москве в решительные дни предполагавшегося выступления.

Представление о содержании письма к Орлову может дать и записка, адресованная И. И. Пущиным М. А. Фонвизину, находившемуся в Москве. Она воспроизведена по памяти Михаилом Орловым и записана им в показаниях следствию. По словам Орлова, Пущин писал Фонвизину: «Когда вы получите сие письмо, все будет решено... Мы всякий день вместе с Трубецким и много работаем... Нас здесь (в Петербурге.— М. Н.) 60 членов. Мы уверены в 1000 солдат, коим внушено, что присяга, данная императору Константину Павловичу, свято должна наблюдаться... Случай удобен. Ежели мы ничего не предпримем, то заслужим во всей силе имя подлецов. Покажите сие письмо Михайле Орлову»38.

V

С. П. Трубецкой.

Теперь необходимо уяснить себе, каким образом был избран день для выполнения задуманного плана, ведь события развивались довольно неожиданно: неожиданной была смерть Александра I, неожиданным — отказ Константина; неясно было, что последует в результате этого отказа; когда именно будет назначена новая присяга — хранилось в строжайшей тайне. Между тем декабристам нужно было по всему смыслу задуманного плана заранее знать о присяге, чтобы не допустить до нее войска и Сенат. Им по самой сути их замысла надо было действовать между решением Николая привести войска и население к присяге и самой присягой. Иначе говоря, декабристы располагали для своих важнейших начальных действий ничтожно малым временем. После присяги Николаю выводить войска на площадь, по мнению декабристов (накануне восстания), было уже поздно. А до того как решение претендента на престол о новой присяге стало бы известно населению, действовать, согласно концепции восстания, принятой декабристами, было еще рано: не было предлога вести на восстание войска, мирно присягнувшие императору Константину I еще 27 ноября. По меткой формуле декабриста Розена, восстание имело предлогом «вторичную присягу, при коей одна клятва нарушала другую клятву и обнаруживала незаконность первой»39.

Чтобы представить себе нередко забываемые историками и читателями книг о 14 декабря чрезвычайные трудности организации задуманного декабристами выступления, достаточно вспомнить, что новая присяга обычно объявлялась гвардии непосредственно перед самым приведением к присяге.

С формальной точки зрения, в согласии с законами и обычаями российского престолонаследия, с 27 ноября по 14 декабря 1825 г. (т. е. в течение 17 дней) в России царствовал император Константин I. Его брат Николай Павлович вступал, следовательно, на российский престол как бы в качестве наследника отрекшегося императора Константина I. Вступление на престол считалось совершившимся с момента освобождения престола предшественником в силу смерти последнего. В данном случае император Константин I (присяга ему уже была принесена по всей стране) здравствовал, но оповестил следующего за ним наследника престола — Николая — о своем нежелании царствовать, не дав, однако, этого отказа от престола по всей форме (возможно, за этим скрывалось желание как-то аннулировать ранее данное старшему брату — императору Александру I — свое, принятое им, отречение от престола). Невзирая на все мольбы Николая, Константин не пожелал дать формального акта отречения, и дело ограничивалось семейной перепиской, да еще составленной в таких сильных выражениях, что опубликовать ее не было возможности. Таким образом, несмотря на формальное воцарение в России императора Константина I и принесение ему страной присяги, фактически в указанные выше 17 дней никакого царя в России не было — редчайший для того времени случай. Николай в создавшейся обстановке счел семейные письма достаточными и объявил о своем восшествии на престол с момента получения пакета из Варшавы в субботу 12 декабря 1825 г. Для составления и объявления манифеста о восшествии на престол «высшему сословию в государстве» — Государственному совету, как и для последующего распоряжения о присяге, требовалось время. Объявление о вступлении на престол и присяга всегда были неизбежно разделены некоторым промежутком времени. (Александр II, например, считался воцарив-шимся в первом часу дня 18 февраля 1855 г.— момент смерти Николая I, а манифест о его воцарении и присяга Государственного совета имели место более чем через сутки — днем 19 февраля.)

На этот незначительный промежуток времени между воцарением и присягой только и могли, согласно своей концепции, рассчитывать декабристы для начала действий. Время, допускавшее начало выступления, было, таким образом, исключительно коротко. Поэтому оказалось необходимым заранее и совершенно точно знать о моменте второй присяги, чтобы быть в полках до ее официального объявления и начать агитацию за восстание и вывод войск на площадь сейчас же после объявления присяги начальством и до самой присяги. Дело шло в данном случае буквально чуть ли не о минутах, кото-рые только и могли решить успех начала восстания.

Чтобы узнать заранее о дне и часе присяги, которая служила сигналом к выступлению, надо было иметь хорошие и непосредственные связи с дворцом. Это, разумеется, было чрезвычайно трудно, но тем не менее выполнимо. Такие связи у декабристов были. Члены тайного общества нередко стояли во внутренних караулах Зимнего дворца, встречали высших сановников, разговаривали с ними.

Якубович был знаком с петербургским генерал-губернатором Милорадовичем (с которым провел у драматурга А. А. Шаховского значительную часть воскресенья 13 декабря). Трубецкой имел наиболее широкие знакомства в «свете» и, как полковник гвардии, был связан с гвардейским генеральным штабом. Батенков был секретарем самого Сперанского. Корнилович был вхож в дом Сперанского и т. д. В период междуцарствия все эти связи активно действовали и обеспечивали полную осведомленность заговорщиков, находившихся в квартире Рылеева, о том, что делалось во дворце. Так, например, Рылеев подробно рассказал Штейнгелю о том, что происходило в Зимнем 27 ноября — в тот день, когда во дворце впервые узнали о смерти Александра I и Николай присягнул Константину. Рылеев, как показывает Штейнгель, обо всем «получал верные сведения». Источники позволяют, однако, еще более точно установить, каким именно образом декабристы узнали о присяге и как они назначили день выступления. Сведения эти чрезвычайно любопытны: все нити неожиданно ведут к самому осведомленному после дворца пункту — к квартире Сперанского, декабристского «кандидата» во Временное правительство 40.

Как известно, присягнув Константину 27 ноября, Николай в дальнейшем переживал «муки» и колебания, не решаясь в силу поясненных выше причин сразу объявить себя императором. Жадно ожидая от Константина официального текста отречения от престола, Николай проигрывал время. Наконец в субботу 12 декабря, во время обеда, из Варшавы в Зимний дворец пришел долгожданный пакет, по вскрытии, однако, обманувший все надежды: в нем содержались лишь частные письма Константина, притом, как уже упоминалось, составленные в столь резких выражениях, которые не допускали об-народования. Тогда Николай наконец решил махнуть рукой на форму и вступить на престол без обнародования официального документа, так как его — документа — попросту не было и добиться его, видимо, было невозможно. После обеда Николай набросал кое-как проект манифеста о присяге на 14-е число и в строжайшей тайне беседовал о своем решении со Сперанским, которому и поручил составить окончательный его текст. Сперанский изготовил проект манифеста вечером 12 декабря, и в ночь с субботы на воскресенье, т. е. с 12 на 13 декабря, документ переписывается в строжайшей тайне только в трех экземплярах. Утром в воскресенье 13 декабря Николай подписал манифест (нарочно пометив его вчерашним днем — 12 декабря) и на восемь часов вечера того же дня (т. е. воскресенья 13 декабря) назначил собрание Государственного совета.

Замечательно, что декабристы узнали о на значении присяги в то же воскресенье 13 декабря днем, до заседания Государственного совета.

Первым узнал о предполагавшейся присяге Николай Бестужев — по собственному свидетельству, 13 декабря «около полудня», иначе говоря, через несколько часов после того, как Николай подписал свой манифест. Эту новость сообщил Н. Бестужеву секретарь Сперанского декабрист Батенков, которого Бестужев встретил едущим в коляске (не к Рылееву ли?).

Трубецкой еще раньше просил декабриста Краснокутского немедленно сообщить ему о дне и часе ожидаемой присяги. В тот же день, 13 декабря, Краснокутский выполнил свое обещание. Откуда он сам узнал о присяге? Передадим слово Краснокутскому: «Узнав в 3 часа от встретившегося мне г. Стрекалова о восшествии на престол государя, я обедал у Багреева, зятя г. Сперанского, где услышал о присяге завтрашней. В восьмом часу явился туда Корнилович и предложил мне ехать к Трубецкому, в 8 часов мы отправились». Слова «у Багреева» надо понимать как «у Сперанского», ибо вдовый Сперанский не вел своего хозяйства; с ним жили замужняя дочь и зять, и стол Фроловых — Багреевых был столом Сперанского.

Корнилович, по собственному показанию, поехал к Сперанскому в воскресенье 13 декабря в шесть часов пополудни и пробыл там до семи часов вечера. Во время обеда, согласно своеобразному показанию Корниловича, «Краснокутский сказал Сперанскому (!), что на другой день присяга». Сперанский отвечал: «Скажите, пожалуйста, как вы это знаете? Это тайна». Конечно, правдоподобнее показание самого Краснокутского, что он узнал о присяге за столом во время обеда. От кого бы Краснокутский ни узнал это — от Багреева, от Сперанского или еще от кого, весть, столь важная для декабристов, была, несомненно, получена ими в квартире Сперанского и именно в тот день, когда претендент на престол Николай — будущий Николай I — подписал свой манифест41.

Сперанский велел тем временем закладывать экипаж, чтобы ехать в Зимний дворец на назначенное в восемь часов вечера заседание Государственного совета, а Корнилович вместе с Краснокутским поспешили с известием о завтрашней присяге к Трубецкому, но, не застав его дома, поехали к Рылееву. В своем показании Рылеев со свойственной ему живостью повествует: «Краснокутский сказал мне: «Решено, завтра присяга, берите свои меры. Мы были с этим известием у Трубецкого, но не застали его дома и приехали к тебе»». Р[ылеев] спросил: «Точно ли?» Краснокутский ответил: «Точно. Я знаю это наверно. Делайте, что хотите. Теперь Собранье Совета, а завтра в 7 часов утра — Сената».

Краснокутский показывает, какое оживление вызвало его извещение в среде декабристов, и передает характерные слова: «Тут, узнав о присяге, говорили они: смотри завтре, присяга — сигнал». В другом месте Краснокутский так передает это восклицание: «Завтре сигнал — присяга»42.

Чтобы закончить вопрос о составных частях общего плана, необходимо остановиться на последнем его элементе — на предполагаемых действиях в случае неудачи. Общим свидетельством декабристов является ответ: в случае неудачи восставшие войска отступают на новгородские военные поселения. Следственный материал показывает, что об этом плане знали не только Трубецкой, Рылеев, Оболенский, Александр Бестужев — главные участники разработки плана, но также Николай Бестужев, Батенков, Штейнгель, Арбузов и др. «...Если бы все сие так не удалось, то идти к военным поселениям, присоединить их и ожидать окончания» — эта формула Трубецкого в разных вариациях повторяется чрезвычайно часто. Рылеев в одном из показаний добавляет: в случае неудачи имелось в виду дожидаться коронации в Москве и «отложить свое действие до Москвы, есть ли бы здесь не удалось начать»43.

Александр Бестужев при обсуждении вопроса вносил дополнение о денежных суммах, потребных для сложного марша на поселения: «Рылеев думал, что если не удастся, то с поднятыми полками ретироваться на поселения. Я сказал, что для марша надобны деньги и для этого не худо захватить положенные в Губернском правлении, заимообразно. Он очень рассердился на такое мнение и сказал, что это будет грабеж, что собственность должна быть неприкосновенна». Николай Бестужев рисует за этим этапом отступления любопытный отдаленный план, связанный даже с непосредственной агитацией среди крестьян: «В случае же неуспеха, ежели останется часть войска, то ретироваться на во-енные поселения и стараться поднять их; если же и это не удастся, то уже идти во внутренность России и объявлять вольность крестьянам». Трубецкой, как уже указывалось выше, боялся даже в Манифесте к русскому народу употребить слово «вольность» из опасения крестьянских волнений. Сведения о настроениях военных поселений были известны декабристам из общих слухов, из таких фактов, как волнения 1819 г., а также были почерпнуты от Батенкова, бывшего членом совета главного над военными поселениями начальника. Рылеев сви-детельствует в одном из своих неопубликованных показаний: «Батенков, замещающий столь видный пост при графе Аракчееве, сказывал, что поселения, особенно Старорусские, сильно негодуют и готовы возмутиться при первом44 случае».

В показаниях Булатова мелькает также план в случае неудачи перенести выступление на день коронации Николая I. Булатов пишет, что «сделано было два плана»: первый — выступать 14 декабря, а «другой план, если по какому-нибудь случаю во время присяги не будет действия, то в таком случае отложить до коронации». Это предположение кажется нам индивидуальным мнением Булатова, лица сравнительно нового в заговоре и не знавшего, очевидно, что заговор уже известен правительству. Основные руководители знали, что они открыты и что аресты не замедлят последовать, поэтому они, думается, никак не могли питать подобных иллюзий45.

VI

       А.А. Бестужев.

Итак, план государственного переворота слагался из следующих звеньев: в понедельник утром 14 декабря восставшие полки собираются на Сенатской площади и уговорами или силой оружия принуждают Сенат издать Манифест к русскому народу с объявлением низложения прежнего правительства, гражданских свобод, освобождения крестьян от крепостной зависимости, значительного облегчения солдатской службы, созыва учредительного собрания и назначения Временного правительства из определенных лиц. Тем же утром моряки гвардейцы и измайловцы занимают Зимний дворец и арестовывают царскую семью, после чего Финляндский полк и гренадеры занимают Петропавловскую крепость. Царская фамилия находится под арестом в течение всего времени, пока соберется и будет заседать учредительное собрание, дающее России конституцию и определяющее судьбу царской семьи. Во время работы учредительного собрания восставшие войска выводятся за город, чтобы охранять революционную столицу. В случае же неудачи всего «предприятия» восставшие войска выходят из столицы и пробиваются к новгородским военным поселениям, в которых находят свою опору.

Рассматривая этот план с точки зрения участия в нем военных сил, мы видим решающую их роль на всех этапах плана. Народные массы не принимают активного участия в революционном перевороте ни на одном его этапе. Они должны с благодарностью принять результаты переворота, делаемого в их пользу, но сами они не являются его активной силой. Переворот, правда, происходит на площади перед лицом собравшегося народа; пассивное присутствие сочувствующего народа даже рассматривалось как желательное. «Батенков говорил, что надобно и в барабан приударить, потому что это соберет народ»46,— свидетельствует Трубецкой. Однако бездействующий, но сочувствующий народ — лишь фон переворота. Восставшие же войска идут на восстание, движимые общим духом недовольства, доверяя своим начальникам и побужденные к началу движения неправильностью новой присяги. Желательно избежать пролития крови — преобладает вера в то, что войска не будут стрелять в войска («свои» в «своих»); однако в этом нельзя дать гарантии: в случае необходимости придется стрелять. Такова концепция восстания в замысле декабристов, разработанная накануне восстания.

Все эти положения многократно и многообразно раскрываются в следственном материале.

Центральное значение военной силы в заговоре хорошо выражено в формулировке Пущина на следствии: «Возможность сего предприятия основывал я на военной силе, которая в состоянии будет отстранить царствующий дом от престола и, руководимая членами общества, требовать от высших правительствующих мест учреждения временного правления впредь до собрания государственных чинов для совещания о государственном новом устройстве». Общей предпосылкой возможности сделать армию орудием переворота была субъективная уверенность всех членов общества в наличии брожения в войсках, растущего недовольства — «дела в армии в таком состоянии, что едва можно удерживать». Без армии, без солдат переворот считался невозможным. Когда у декабристов создалось впечатление, что 27 ноября солдаты охотно присягают Константину I, они решили было замыслы о восстании вообще отложить, и Рылеев даже сказал как-то: «Теперь нечего [делать] — солдаты преданы цесаревичу, надобно остановиться в предприятиях и посмотреть, что будет»47.

Разумеется, на всех этапах выполнения плана можно было предполагать вооруженное сопротивление правительства. Декабристы хотели по возможности не проливать крови совсем или пролить ее как можно меньше, но они не зарекались от пролития крови вообще. Об этом надо сказать совершенно отчетливо, так как вокруг данного вопроса в литературе о декабристах нагромождено чрезвычайно много фантастических утверждений. Действительно, у декабристов была некоторая надежда, что дело может обойтись без крови и что солдаты не станут стрелять в солдат. «Повторяю,— свидетельствует Рылеев,— думали, что солдаты не будут стрелять в солдат и, напротив, присоединятся к нам и что в таком случае все кончится тихо». В деле Штейнгеля есть неопубликованное свидетельство Рылеева: «Полагали, что солдаты не будут стрелять в солдат, а, напротив, еще соединятся с возмутившимися и что тогда посред-ством силы можно будет сохранить устройство и порядок».

Однако, если бы эти предположения не сбылись, действовать предполагалось иначе. Рылеев говорит об этом чрезвычайно ясно: «Решено стрельбы не начинать, а выждать выстрелов с противной стороны». Это, конечно, далеко не принципиальный отказ от стрельбы. «Мы всячески должны избегать крови и стрелять только в необходимом случае — нападения на наш отряд»,— определенно говорит Пущин. На уговоры митрополита «не лить кровь одноземцев» Каховский отвечал: «Мы сами сего страшимся, но можем быть к тому вынуждены». Рылеев находил, что в иных случаях стрелять неизбежно придется, например в случае неудачи восстания и отступления на поселения. Он полагал, что пробиваться на военные поселения, бесспорно, придется с боем, не только с оружием в руках, но и применяя его.

В деле Штейнгеля есть выразительное свидетельство Рылеева об этом, которое необходимо привести. В связи с показаниями Штейнгеля о его личных усилиях избежать беспорядка и кровопролития Рылееву на следствии был задан вопрос, точно ли Штейнгель убеждал в этом Рылеева. Рылеев ответил: «Барон Штейнгель не имел никакой надобности убеждать меня, что неприлично дело свободы Отечества и водворения порядка начинать беспорядками и кровопролитием. Ссылаюсь на всех членов, бывших на совещаниях, что я всегда был против кровопролития и беспорядка... На щет же того мнения, что до кровопролития не дойдет и не допустят, то повторяю, что не я один думал так, но почти все, случившиеся на совещаниях, ибо полагали, что солдаты не будут стрелять в солдат, а, напротив, еще соединятся с возмутившимися и что тогда посредством силы можно будет сохранить устройство и порядок. Можно утвердительно сказать, что это почти всеобщее мнение и решило нас начать действия. Уверять же барона Штейнгеля, что никак не дойдет до кровопролития, я не мог, ибо это противоречило бы плану общества в случае неудачи ретироваться на поселения»48.

В связи со всем изложенным выше представляет интерес и тот факт, что часть войск, вышедших на площадь, взяла боевые патроны, хотя перед восстанием декабристы и находили непреодолимые для этого препятствия (патроны лежали в ротных цейхгаузах, и не было «никакого благовидного предлога раздавать их по рукам перед присягою»49). В Московском полку Михаил Бестужев утром перед выступлениемроздал боевые патроны (ниже мы остановимся на этом подробнее). Лейб-гвардии гренадеры также вышли на площадь с боевыми патронами, как свидетельствует собиравший о них сведения полковник Малинин, а также и по показаниям декабриста Сутгофа, поручика лейб-гвардии гренадерского полка. Полковник Мышин, которому специально было поручено собрать свидетельства о поведении декабриста Сутгофа в день восстания, писал в своем донесении, что Сутгоф приказал своей роте зарядить ружья еще в казармах, перед самым выходом на Петровскую площадь. Существенно, что за Сутгофом пошла рота, только что присягнувшая Николаю I. Декабрист Щепин-Ростовский, штабс- капитан лейб-гвардии Московского полка, свидетельствует, что в его роте взяли по десять боевых патронов на человека и зарядили ружья боевыми патронами. Михаил Бестужев подтверждает в своих воспоминаниях, что московцам были розданы патроны. Часть гвардейского экипажа в спешке вышла без патронов и даже с деревянными учебными «кремнями» вместо боевых. Однако другая часть матросов, несомненно, имела боевые патроны и зарядила ружья. Характерно колоритное оправдание лейтенанта гвардейского экипажа Арбузова: «Приказал я заряжать ружья, хоша у меня тогда уже спросились, когда патроны и шомпола были в дулах»50.

Какова же была численность воинской массы, на которую рассчитывали декабристы? Они рассчитывали на большее количество войск, нежели то, которое вышло на площадь. Трубецкой предполагал, что нужно вообще около шести тысяч солдат. Декабристы надеялись поднять шесть гвардейских полков — Измайловский, Егерский, Финляндский, Московский, лейб-гренадерский и гвардейский морской экипаж. Перечисление именно этих полков преобладает в следственном материале. Позже в своих воспоминаниях о 14 декабря Михаил Бестужев писал, что декабристы могли бы рассчитывать также на Преображенский полк и Конную гвардию, но в следственных делах достаточного материала об этом нет51.

Изучая план декабристов, надо указать и на предварительное распределение военных функций как на элемент плана. На последней очной ставке с Рылеевым Трубецкой признал, что декабрист Оболенский был назначен начальником штаба восстания. Если вспомнить, что в конце восстания декабристы выбрали вместо неявившегося Трубецкого диктатором Оболенского, то надо признать, что они действовали согласно воинскому уставу: убитого или отсутствующего командира заменяет начальник штаба. Во главе лейб-гренадеров по плану должен был стать полковник Булатов. Имеется очень важное показание Рылеева в деле Батенкова: «Полки привести на Сенатскую площадь, где должны будут принять начальство Трубецкой, а под ним Булатов и Якубович». Прочее распределение функций отчетливо видно из основной части бестужевской диспозиции. «Распорядок был следующий,— говорится в ней.— Якубовичу с Арбузовым, выведя Экипаж, идти поднимать Измайловский полк и потом спуститься по Вознесенской на площадь. Пущину вести с ними Эскадрон. Брату Николаю и Рылееву находиться при Экипаже. Мне поднять Московский полк и идти по Гороховой. Сутгофу вывести свою роту, а если можно, и другие по льду на мост и на площадь (Панов повел ошибкою по набережной). Финляндскому полку — через Неву. Полковник Булатов должен был ждать лейб- гренадеров, а кн. Трубецкой — все войска, чтобы ими командовать и там сделать дальнейшие распоряжения»52.

Таким образом, мы подошли к последнему моменту плана — к диктатору Трубецкому. Мысль о том, что необходимо для военного восстания избрать начальника, облеченного диктаторской властью, и вручить ему исполнение разработанного плана, была общей для декабристов.

Нет ни единого свидетельства о каком-либо возражении против самой идеи диктаторской власти: во время восстания она была совершенно необходима. Была ясна и возможность многообразных и трудных оперативных решений и видоизменений плана. «Обстоятельства покажут», что делать,— эти слова твердит на собраниях сам Трубецкой, и все справедливо соглашаются с ним. Трубецкой выбран диктатором «по важности стекшихся обстоятельств». «Подробности плана действий определяются обстоятельствами»,— повторяет Рылеев, и он, конечно, прав53.

Важно подчеркнуть, что Трубецкой был избран диктатором. А. Е. Пресняков в работе о 14 декабря утверждает, что «Рылеев объявил его (Трубецкого.— М. И.) диктатором». Очевидно, историк даже не подозревал, что Трубецкой был выбран голосованием, а Рылеев лишь предложил его кандидатуру.

«Голоса в пользу Трубецкого» отбирались от участников заговора поименно. Отдельное голосование на своем собрании произвела «отрасль» Оболенского. Характерно, что сама идея диктатора возникла под впечатлением внутренней борьбы течений на совещаниях у Рылеева. Вот показания самого Рылеева: «Видя, как обыкновенно бывает, несогласие во мнениях, я предложил Оболенскому избрать начальника и, отобрав от Бестужевых и Каховского голоса в пользу Трубецкого, на другой день сказал о том Оболенскому, прибавив к тому и свой голос. Оболенский объявил, что и он со своею отраслью на выбор Трубецкого согласен, и потом он уже сказал про то Трубецкому». Процедура поименного голосования потребовала времени. Сам Трубецкой свидетельствует о том, что узнал об избрании лишь через «несколько дней» после первого предложения, причем указывает также: «...члены собирались у князя Оболенского и избрали меня в диктаторы». Александр Бестужев показывает, что Трубецкой избран начальником «дни за 4 до событий 14 декабря» (т. е. около 10 декабря), причем добавляет: «для чего и я через Рылеева дал свой голос». Говоря об избрании Трубецкого диктатором, Рылеев добавляет: «Все изъявили на то свое согласие». Имеется свидетельство, что в избрании Трубецкого участвовал даже недавно приехавший из Москвы Штейнгель, причем он передал свой «голос», или «слово» (т. е. сообщил о своем согласии), через Рылеева (с которым жил в одном доме)54.

Таков был в основных чертах план восстания. Он разрабатывался в бурных спорах на «каждодневных совещаниях» в дни междуцарствия, иными словами, между 27 ноября и 13 декабря 1825 г. Главным образом его обсуждали на квартирах Рылеева и Александра Бестужева (они жили в одном доме), но также и на квартире Оболенского и в ряде других мест. Как уже отмечалось выше, несмотря на споры и столкновения мнений, все пришли в основном к соглашению.

Наступала ночь на 14 декабря 1825 года.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1 ВД, т. I, стр. 187; ср. стр. 104–105; ВД, т. II, стр. 225; ВД, т. I, стр. 154; ср. стр. 191. Норма представительства, по-видимому не совсем точная, дана также в показаниях А. Булатова.— ЦГАОР, ф. 48, д. 159, л. 18; ВД, т. I, стр. 65; ср. стр. 154, 232, 458.

2 ВД, т. I, стр. 66;[М. С. Лунин], Н. М. Муравьев. Разбор донесения следственной комиссии.— В кн.: «Полярная звезда на 1859 год», кн. 5. Лондон, 1859, стр. 57

3 ВД, т. I, стр. 107–108. Николай I отдавал себе отчет в чрезвычайном значении Манифеста, хотя понял его содержание вкривь и вкось. Он картинно описывает, как был потрясен Трубецкой, увидев этот документ в руках следствия. См. «Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и мемуарах членов царской семьи». Подготовил к печати Б. Е. Сыроечковский. М.–Л., 1926, стр. 146 (далее — «Междуцарствие»).

4 Поручение написать Манифест Рылеев тем легче мог передать Штейнгелю, что последний, только что приехав из Москвы, остановился в Петербурге там же, где жил Рылеев,— в доме Американской компании, у Синего моста, в квартире директора компании Прокофьева, с которым Штейнгель был хорошо знаком. Штейнгеля отделяли от рылеевской квартиры лишь сени, и Рылееву в любой момент было легко зайти к нему.— ВД, т. I, стр. 187–188; ср. ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 28 об. (дело Штейнгеля). О поручении Рылееву написать Манифест см. его очную ставку с Трубецким (ВД, т. I, стр. 104). Общее свидетельство Оболенского о поручении Трубецкому написать Манифест см. там же, стр. 270; ср. стр. 263. О поручении написать Манифест Штейнгелю см. показания Рылеева (ВД, т. I, стр. 188). В деле Штейнгеля его проект Манифеста дважды изложен декабристом по памяти — ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 29 и 38 об. О наброске Манифеста, сделанном Николаем Бестужевым, см. ВД, т. II, стр. 82, 83, а также в деле Торсона, которому Бестужев показывал набросок.— ЦГАОР, ф. 48, д. 361, л. 1 и 20.

5 ВД, т. I, стр. 102; ср. также стр. 18.

6 И далее: «И потому дворянин, купец, мещанин, крестьянин все равно имеют право вступать в воинскую и гражданскую службу и в духовное звание, торговать оптом и в розницу, платя установленные повинности для торгов. Приобретать всякого рода собственность, как-то: земли, дома в деревнях и городах. Заключать всякого рода условия между собою, тягаться друг с другом перед судом» (ВД, т. I, стр. 107–108). Один из пунктов Манифеста объявлял «отставку всех без изъятия нижних чинов, прослуживших 15 лет» (обязательный срок царской военной службы был тогда 25-летний, в гвардии же по закону 1819 г. нижние чины получали отставку не после 25 лет, а после 22 лет службы). Трубецкой предполагал возможность некоторых уступок в содержании Манифеста при переговорах с Сенатом. Однако самый созыв Учредительного собрания остается непреложным и обязательным условием; Рылеев более, чем Трубецкой, сужает круг возможных уступок (ВД, т. I, стр. 37, 154).

7 О проекте Конституции Н. Муравьева, хранившемся в бумагах И. И. Пущина, см. Н. М. Дружинин. Декабрист Никита Муравьев. М., 1933, стр. 334. Полемизирует с Н. М. Дружининым И. П. Дементьев. Крестьянский вопрос в движении декабристов (Союз Спасения, Союз Благоденствия, Северное общество), диссертация (рукопись). М, 1947.

8 ВД, т. I, стр. 65–66

9 Там же, стр. 66. Есть также свидетельство о намерении одновременно опубликовать извещение от Синода о приведении населения к присяге Временному правительству (там же, стр. 167, 260, 266). Не связано ли это с аналогичным решением южных декабристов?

10 ВД, т. I, стр. 175, 174; ср. то же на стр. 154–155, 178–179; там же, стр. 458, 365, 155; ЦГАОР, ф. 48, д. 359, л. 20 об.

11 О «высоком уважении» народа к Сенату говорит на следствии не только Трубецкой, но и Рылеев (ВД, т. I, стр. 158, конец ответа на 4-й вопрос); ср. также ВД, т. III, стр. 375.

12 ВД, т. I, стр. 18; ЦГАОР, ф. 48, д. 411, л. 15. Краснокутский после указания, что он «не помнит» разговора, и уже после своей подписи приписал: «Но, впрочем, может быть, разговор сей и был, чего я отвергнуть не могу и не отвергаю» (ЦГАОР, ф. 48, д. 411, л. 45). Краснокутский получил назначение обер-прокурором 11 июня 1823 г. по именному высочайшему указу (там же, л. 24 об.). Ранее он был «за обер-прокурорским столом» в 4-м департаменте Сената (указ от 26 января 1822 г.). Ср. упоминание о Краснокутском в письме Николая I Константину от 28 декабря 1825 г. («Междуцарствие», стр. 169).

13 ВД, т. I, стр. 232, 245.

14 Там же, стр. 165, 106; ср.: показание Рылеева и очная ставка с Трубецким (там же, стр. 104–105).

15 ВД, т. I, стр. 158. О принуждении Сената Рылеев говорит неоднократно. См., например, там же, стр. 155; ср. отчетливую формулировку Оболенского (там же, стр. 232); ВД, т. I, стр. 102, 484 (ответ на 9-й вопрос); ЦГАОР, ф. 48, д. 411, л. 31 об.; д. 360, л. 11 об.; ВД, т. I, стр. 346, 452, 347, 488.

16ВД, т. I, стр. 452, показание Штейнгеля; ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 25; «Воспоминания Бестужевых». М.—Л., 1951, стр. 75 (тут передано свидетельство Пущина); ВД, т. I, стр. 137.

17ВД, т. I, стр. 18. Свидетельства о прежнем обсуждении вопроса о Временном правительстве см.: ВД, т. I, стр. 176 и др.

18ВД, т. I, стр. 176.

19Там же, стр. 68–69, 374. 375; т. II, стр. 127.

20ЦГАОР, ф. 48, д. 360 (Штейнгеля), л. 11; ВД, т. I, стр. 10, 34, 158, 342; ЦГАОР, ф. 48, д. 359, л. 47.

21ВД, т. I, стр. 108, 158–159.

22Там же, стр. 66, 108.

23ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 3.

24ВД, т. I, стр. 182–183; т. II, стр. 81; свидетельство Николая Бестужева см.: ВД, т. II, стр. 81. Характерно, что Пущин, отсутствовавший в Петербурге весной и летом 1825 г., не знает об этом решении. См.: ВД, т. II, стр. 222; ср. стр. 226; ср. свидетельство Оболенского.— ВД, т. I, стр. 265; ср. стр. 187. См. также дело Торсона. — ЦГАОР, ф. 48, д. 361, л. 22–22 об.

25ВД, т. I, стр. 376; ср. стр. 199; Штейнгель подтвердил это показание (ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 46).

26ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 11–11 об., 24; ВД, т. I, стр. 37, 188; ЦГАОР, ф. 48, д. 361, л. 29; ВД, т. I, стр. 186, 187, 450, 368, 451; т. II, стр. 216; ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 30–30 об.

27ВД, т. I, стр. 62; ср. стр. 37; там же, стр. 185; ср. стр. 162; там же, стр. 103. Ранее Трубецкой усиленно отрицал решение о захвате дворца (там же. стр. 69, 99). Однако его ранние свидетельства все же говорят о решении вывести морской экипаж первым (там же, стр. 71; ср. стр. 38).

28ВД, т. I, стр. 188; ср. стр. 162 и особенно стр. 340; там же, стр. 347; ср. т. II, стр. 299; ВД, т. II, стр. 284. 285, 294. «Брату Николаю и Рылееву находиться при экипаже» (ВД, т. I, стр. 452). На площади Рылеев, по показанию А. Бестужева, держался «с гвардейским экипажем» (там же, стр. 444; ср. стр. 452).

29ВД, т. II, стр. 285. Пущин также ездил к Н. Бестужеву в ночь на 14 декабря (там же, стр. 217); ВД, т. I, стр. 126; т. II, стр. 293 и 295. Якубович долго отрицал свою прикосновенность к проекту взятия Зимнего дворца и лишь в мае 1826 г., через полгода после ареста, с великим трудом согласился, что «все сие есть истина» (там же, стр. 285, 294, 295); ВД, т. II, стр. 288–289. На ночном совещании у Арбузова с Якубовичем и А. Бестужевым присутствовали двое Беляевых и двое Бодиско (ВД, т. I, стр. 445–446).

30ВД, т. I, стр. 188—189. П. Е. Щеголев с основанием сомневается в том, что Рылеев никому не говорил о своем убеждении в необходимости истребить всю цар¬скую семью. По следственным материалам, он делился этой мыслью с другими. Для нашей цели какого-либо существенного значения это обстоятельство не имеет (П. Е. Щеголев. Петр Григорьевич Каховский. — В кн.: П. Е. Щеголев. Декабристы. М.—Л., 1926, стр. 179); ВД, т. I, стр. 188, 347; ср. стр. 248 (показание Оболенского); там же, стр. 364.

31ЦГАОР, ф. 48. д. 360, л. 25; ВД, т. I, стр. 103–104, 105; С. П. Трубецкой. Записки, стр. 93; Розен. Записки, стр. 63; ВД, т. I, стр. 66, 69, 232.

32ВД, т. I, стр. 68; ср. стр. 66. Батенков вообще был за вывод из города восставших войск, полагая это гарантией успеха. Тогда, по его мнению, к ним стали бы «недовольные присоединяться» и «поселения тотчас же примкнули», «тогда можно было бы овладеть городом на аккорд без кровопролития» — так показывает о Батенкове Штейнгель (ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 40 об.; ср. ВД, т. I, стр. 66).

33 ВД, т. I, стр. 69.

34А. Бестужев датирует просьбу С. Трубецкого об отъезде на юг: «Кажется, 12-го числа» (ВД, т. I, стр. 450); ср. стр. 162; т. IV, стр. 48, 50; ЦГАОР. ф. 48, д. 367, л. 13.

35Розен. Записки, стр. 63.

36ЦГАОР, ф. 48, д. 367, л. 4, 15 об. и др.; ср. д. 83 (М. Орлова), л. 47; д. 393 (Матвея Муравьева-Апосто¬ла), л. 40, 47 об., 84.

37 ЦГАОР, ф. 48, д. 367, л. 6.

38ВД, т. I, стр. 41, 44, 58, 59, 164; ЦГАОР, ф. 48, д. 367, л. 1 об., 6, 15 об., 13; д. 83, л. 27 об., 28.

3939 Розен. Записки, стр. 61.

40ВД, т. I, стр. 284, 340, 443; ср. Розен. Записки, стр. 62; М. Корф. Восшествие на престол императора Николая I. СПб., 1857, стр. 72—73 и мн. др.; ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 23 об. — 24 и др.

41ВД, т. II. стр. 89; ЦГАОР, ф. 48, д. 359, л. 21 об.; д. 411, л. 32 об., 30 об., 36 об.

42ЦГАОР, ф. 48, д. 411, л. 43 об.; ср. л. 37, 31 об., 40, 42 и др. Отметим, что запятая между словами «завтре» и «присяга» принадлежит подлиннику. Как запятая между словами «завтре» и «сигнал», так и кавычки, за¬ключающие всю фразу, принадлежат Краснокутскому. Тире по смыслу вставлено нами.

43ВД, т. I, стр. 37, 155, 163, 183–184, 188, 203, 444; т. II, стр. 30, 33–34, 73; ЦГАОР, ф. 48, д. 359. л. 40–40 об. и др.

44ВД, Т. I, стр. 444; Т. II, стр. 73; ЦГАОР, Ф. 48, д. 159 л. 22–22 об.

45ЦГАОР, ф. 48, д. 359, л. 40–40 об.

46ВД, т. I, стр. 66.

47ВД, т. II, стр. 211, ответ на 6-й вопрос. Выразительная формулировка той же мысли в деле Свистунова. — ЦГАОР, ф. 48, д. 367, л. 5; д. 361, л. 21. Интересные данные о настроениях солдат имеются в деле Розена. — Там же, д. 387, л. 11; д. 360, л. 23 об.

48ВД, т. I, стр. 162–163; ср. стр. 154. Ср. мнение С. Трубецкого: мы «не верили, чтоб можно было подвигнуть полки на полки» (там же, стр. 37). Аналогичные свидетельства рассыпаны по всему следственному материалу: ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 30 об.; ВД, т. I, стр. 154, 355; т. II, стр. 217; ЦГАОР, ф. 48, дело Штейнгеля.

49 Передано Трубецким как мнение ротных командиров (ВД, т. I, стр. 66).

50 ВД, т. II, стр. 113, 122, 128; т. I, стр. 397; «Воспоминания Бестужевых», стр. 75–76; Г. С. Габаев. Гвардия в декабрьские дни 1825 года.— В кн.: А. Е. Пресняков. 14 декабря 1825 г. М.–Л., 1926, стр. 178 (далее — Г. С. Габаев); ВД, т. III, стр. 32.

51 ВД, т. I, стр. 98. Есть свидетельство Рылеева, что для начала действий Трубецкой полагал достаточным один полк (там же. стр. 185). ВД, т. I, стр. 98; ср. стр. 65, 185, 186; т. II, стр. 38 и др.; «Воспоминания Бестужевых», стр. 73. Ср. Е. В. Сказин. Восстание 14 декабря 1825 г. М. –Л., 1925, стр. 39.

52 ВД, Т. I, стр. 104 –105, 188; ср. стр. 99, 102. См. также отрицание Оболенского (там же, стр. 270). Розен в своих записках подтверждает, что Оболенский на площади был назначен диктатором вместо Трубецкого. — ВД, т. I, стр. 160 –161; ЦГАОР, ф. 48, д. 359, л. 46 об.; ср. показание в деле Рылеева. — ВД, т. I, стр. 160 –161; 452, 236. Краткое изложение диспозиции — там же, стр. 428.

53 Таковым выглядит лишь свидетельство А. Бестужева (там же, стр. 443), однако весь контекст его показаний говорит о том, что эта позиция «скептика» избрана для следствия. — ВД, т. I, стр. 69, 201, 162.

54 А. Е. Пресняков. Указ, соч., стр. 90; ВД, т. I, стр. 160, 97; ср. аналогичное показание там же, стр. 64. Подчеркнем, что Трубецкой многократно и безоговорочно признает на следствии, что он действительно был выбран диктатором восстания 14 декабря. Ср. его довольно надменную самооценку (там же, стр. 105). С этим контрастируют его трусливые и лживые «Записки», в которых он подсовывает фигуру Булатова как начальника восстания (С. П. Трубецкой. Записки, стр. 38–39). Булатова в Сибири не было: он покончил с собой в Петропавловской крепости, и Трубецкой мог не бояться разоблачений. Имеется прямое свидетельство Булатова, что Трубецкой был избран диктатором 9 декабря (ЦГАОР, ф. 48 д. 159, л. 18); ВД, т. I, стр. 184, 443; ЦГАОР, ф. 48, д. 360, л. 24 и 39.