Посольское. 2020 год

Сохранилось описание этого пути в очерке О. Евецкого «Поездка из Иркутска в Кяхту чрез Байкал или Святое море». По-русски он опубликован в 1840 году, а сама поездка, видимо, состоялась несколькими годами раньше, то есть примерно в то же время, когда через Байкал перебираются декабристы. 

«Я удивился, заметив, что в сани положили железный лом и несколько дощечек; но эта предосторожность, как увидим, была необходима. На Байкале господствуют два главные ветра: один, как говорят, разламывает его льды, другой скрепляет; при влиянии первого лед часто трескается во всю длину озера и раскрываются большие расщелины: тогда путник полагается на одну расторопность и смелость извощика и на быстроту его лошадей, которые одним скачком выносят из опасности. На наше несчастие ветер был холодный и резкий; от него не спасла меня ни теплая шуба, ни повозка со всеми удобствами: меня как будто окунули в холодную воду. Вблизи берега видны были гранитные скалы, взгроможденные над озером и под ними в полыньях всплывали тюлени или, так называемые, байкальские теленки; держась ластами о закраины льда, они дышали свежим воздухом Байкальские теленки водятся здесь в большом числе. Самка рождает одного и кормит его грудью. Буряты убивают их стрелами с берега. Они боязливы, скоры на бегу и спять крепко.

Лед на озере от разнообразного замерзания был гладок, как стекло, а сухой снег,  взметаемый ветром, несся по его поверхности, представляя вид песчаной степи. Беда путешественнику, или охотнику, который решится в такое время переходить через Байкал: гонимый по льду ужасною метелью, он с величайшим усилием достигает берегов озера. По этой причине жители окрестных стран, отправляясь через Байкал, не забывают запасаться топорами, и врубивши их во время опасности в лед, держутся за топорища, как за якорь спасения.

Дорога наша была обсажена сосновыми ветками, воткнутыми в лед, Тройка бурятских лошадей, заложенная в сани, бежала скорою и ровною рысью, искры летели из-под копыт и острая подкова не оставляла следа на льдах Байкала. Противоположный берег более и более приближался, и был так ясно виден, что можно было распознать деревню, монастырь, и за ним высокие горы и темные леса. Выведенный из терпения продолжительною и однообразною поездкой, и думая согреться ходьбою, я было хотел пройти пешком это небольшое расстояние; но отдаленность обманула меня, и извощик, улыбаясь, сказал: «еще 15 верст до берега, а этот ветер ничего доброго не предвещает». Действительно, слова его сбылись как предсказаний: не проехали мы и ста шагов, как вдруг раздался гром, длившийся несколько секунд подобно выстрелу с сильной баттареи, и  мы увидели перед собою вдоль озера расщелины в несколько футов... Казалось, гроб отверзся перед нами; но привыкнувший к подобным явлениям ямщик, остановил поодаль лошадей, вынул железный лом, сдвинул, где мог, глыбы льда, и положившись на быстроту лошадей, решился, по обыкновению, переехать через расщелину: сел в сани, перекрестился, пустил лошадей ровною рысью, потом вдруг встал, крикнул, махнул плетью, как чародейским жезлом, — и лошади, как пораженные электрической искрой, понеслись во весь дух, разом оперлись задними ногами о закраину и вместе с санями перенеслись чрез расщелину. Признаюсь, я закрыл в эту минуту глаза, затаил дыхание и осмотрелся уже в то время, когда лошади побежали рысью, оставив далеко за собою опасную переправу».

В 1826 году начинается постепенная отправка декабристов из крепостей в Сибирь. Кто-то едет берегом, но некоторые по Байкалу. Нерчинские каторжники: Волконский, Борисовы, Трубецкой, Якубович воспоминаний о дороге не оставили. Но вот Мария Николаевна Волконская едет вслед за мужем и переправляется зимой 1826 через Байкал именно этим путем:

«Я переехала Байкал ночью при жесточайшем морозе: слеза замерзала в глазу, дыхание, казалось, леденело».

В средине февраля 1827 года через эти места едет партия, в которой едут Н. Лорер, П. Бобрищев-Пушкин, П. Аврамов и И. Шимков. Н. Лорер вспоминает:

«На другой день мы в четырех кибитках в сопровождении провожатого отправились в дальний путь, за Байкал… Река Ангара вытекает из озера Байкал, которое жители зовут морем, и имеет то отличительное свойство, что только в самые сильные морозы замерзает, начиная снизу, а не сверху. Говорят, что это обстоятельство не исследовано учеными, и хотя из Берлина приезжали профессора, но ни на чем не остановились.

^{Н. Добровольский. Переправа через Ангару. 1886 г.}

Всю ночь мы ехали по берегу Байкала, иногда спускаясь к самой окраине озера, иногда поднимались на высокий берег. Ветер и холод были весьма чувствительны и только перед рассветом мы добрались до станции на самом берегу Байкала. Мы должны были дожидаться белого дня, потому что ночью чрезвычайно опасно переправляться чрез лед на Байкале, который дает огромные полыньи и трещины. С восходом солнца мы любовались чудной картиной. Байкал окружен горами, покрытыми вековым лесом, и казался нам тогда огромным зеркалом в обширной великолепной раме. Воздух был чист и спокоен, а солнце весело играло по нем...

Скоро наши тройки были готовы, и мы с удивлением узнали, что поедем по льду на следующую станцию, за 60 верст. "Подвяжите только ваши шапки, господа, — сказал нам ямщик, — останавливаться нельзя". Мы уселись, перекрестились и поскакали по шлифованному льду, — только ледяные осколки нас осыпали. После бешеной двухчасовой езды мы выскочили на другую сторону и очутились на станции, близ которой стоит какой-то монастырь».

Здесь можно подумать о том, почему М. Волконская плывет ночью, а Н. Лореру говорят, что это «опасно». Но тут, во-первых, с Марии Николаевны станется, а во-вторых, кажется, степень опасности зависит ровно от состояния льда, то есть от текущей погоды, возможно 1826 год был холоднее 1827-го.

Следующей партией за Н. Лорером едут братья Беляевы. И они, наконец, замечают сам монастырь и даже общаются с монахами:

«Байкал мы переехали еще по льду, на котором не было ни снежинки; снег никогда не удерживается на Байкале, так как он замерзает гладко, а не становится торосом от наносного льда. Несмотря на толщину, вода была видна на порядочную глубину. Этот переезд делается на одних лошадях, с небольшими в два часа, так как тройки выдерживаемых лошадей несутся почти все это расстояние в карьер с небольшими роздыхами.

Мы вышли у пустынного, но живописного Посольского монастыря, который осмотрели, руководимые монахами. В это время их в монастыре было не более четырех. Тут мы, напившись чаю, отправились далее, и уже путь наш не представлял ничего замечательного».

^{Никольская церковь 1812 года постройки. Ее декабристы тоже видели.}

Ближе к концу февраля 1827 года здесь оказывается А. Розен:

«В Иркутске дали нам в проводники казацкого урядника; со второй станции переехали Святое море, или Байкальское озеро, 60 верст на одних и тех же лошадях; ямщики имели в санях запасные доски, чтобы в случае попадающих широких прососов или трещин устроить мост на льду. Чрез трещины шириною в аршин кони перескакивали с такою быстротою, что длинные сани не прикасались воды. Вообще по всей Сибири кони необыкновенно сносны, быстры, хотя на вид малорослы; они без всякой натуги проскакивают до 80 верст без корму, без остановки. На другой берег мы выехали у Посольского монастыря, все прекраснейшие виды, коими наслаждался после, в летнее время, были завешаны белым саваном, и томительное однообразие белого покрывала только изредка дорогою прерывалось селением».

А вот братья Бестужевы, которые оказываются в этих местах в декабре 1827 года, следующей зимой, отправляются кругом Байкала. Михаил вспоминает:

«Был декабрь — Ангара катила страшную шугу. Сообщение через Байкал было невозможно, и нас отправили в Читу кругоморскою дорогою, верхом».

Точно так же верхом отправляется партия, состоящая из Арбузова, Тютчева и Якушкина:

«Сильные морозы подавали надежду, что Байкал скоро станет, и полагали отправить нас за море по льду; но потом наступила довольно мягкая погода, и потому Арбузов, Тютчев и я, мы были отправлены кругоморской дорогой в сопровождении казачьего офицера и трех казаков».

Следующей зимой дорога снова налаживается. Через Посольское едет Полина Гебль, будущая мадам Анненкова:

«К Байкалу подъезжают по берегу реки Ангары. Это замечательная река по своему необыкновенно быстрому течению, вследствии чего она зимой не замерзает, по крайней мере, до января месяца. Около Иркутска Ангара очень широка, в том месте, где она вытекает из Байкала, она течет очень узко, между двух крутых берегов. Все это было для меня так ново, так необыкновенно, что я забыла совершенно все неудобства зимнего путешествия и с нетерпением ожидала увидать Байкал, это святое море, которое, наконец, открылось перед нами, представляя необыкновенно величественную картину, несмотря на то что было покрыто льдом и снегами. Признаюсь, что я с не совсем покойным чувством ожидала переезда через грозное озеро, так как мне объяснили, что на льду образуются часто трещины, очень широкие, и хотя лошади приучены их перескакивать и ямщики запасаются досками, из которых устраивают что-то вроде мостика через трещину, но все-таки переезды эти сопряжены с большою опасностью.

На мое счастье, мы не встретили ни одной трещины и переехали Байкал с невероятною быстротой и остановились отдохнуть в Посольске».

А одной из последних,  летом 1830 года, здесь появляется Камилла ле Дантю, будущая мадам Ивашева:

 «Остановились в небольшом селе на берегу Байкала, Посольске, где находится монастырь. Природа здесь чудесная, а народ гостеприимный».

Отправляясь на поселение после отбытия каторги, многие плывут или едут тем же путем, например Н. Басаргин (и вот тут, наконец, получается полюбоваться видами): «Путешествие наше от Петровского до Байкала летом, в прекрасную погоду, так было занимательно для нас… Особенно великолепны берега Селенги. Мы нередко выходили из экипажа и шли пешком версты по две и по три, чтобы вполне насладиться прелестным зрелищем природы…   Переехав через Байкал на судне, мы прибыли в Иркутск».

^{Берега Селеги (правда, осенью, а не летом).}

Летом 1836 года через Байкал на поселение плывут Анненковы, и М. Юшневская рассуждает об этом в письмах: «Как-то они доедут до Иркутска и как Байкал переплывут. Но Бог милостив. Говорят, что в это время хорошо еще плыть, а ветер бывает попутный...»

Она в этом понимает, потому что сама переправлялась через Байкал долго и трудно:

«Когда приехала я к твоему брату, 6 суток качало меня на Байкале».

Летом вплавь  —  до шести суток, супротив двух часов по льду! Но при попутном ветре от Иркутска до Посольска плыли часов 15 или чуть дольше. Потом Юшневская поплывет на поселение под Иркутск, и это будет уже легче, а потом в марте 1840 вместе с женой генерал-губернатора Восточной Сибири Руперта уже по льду поедет на Туркинские воды:

«Другой раз переехала счастливо, когда все мы приехали сюда на поселение. В третий раз проехали по льду моря в конце Марта, едучи на горячие воды. В Августе опять в четвертый раз переплыла море счастливо в одни сутки».

Некоторые зависают  в Посольском надолго. Например, братья Бестужевы, которые не видели  Посольского по  дороге на каторгу, но живут здесь около месяца летом 1840 года:

«Когда все разъехались, мы с братом отправились в деревню Посольскую, где стоит Посольский монастырь и где назначено было временное наше поселение до окончательного разрешения жить в Селенгинске. Перед исходом нашего срока каторжной работы матушка и сестра Елена Александровна выхлопотали позволение на наше поселение в Кургане, но мы просились в Селенгинск, чтоб жить вместе с Торсоновыми, и эта-то перемена, которую мы получили с большим затруднением — потому именно, я думаю, что мы просили, — и была причиною временного нашего помещения в Посольске.

В конце сентября позволение, наконец, пришло, и мы переехали в Селенгинск…. Из Посольска, где получено было наше новое поселение, в Селенгинск мы прибыли в конце августа 1840 года».

Последняя переправа по льду этим же путем, от Иркутска в Селенгинск через Посольское, в начале 1855 года, стоит жизни Николаю Бестужеву:

«По его [Казимирского] усиленным просьбам, брат ездил в последний раз в Иркутск для свидания с ним, когда он, как окружной жандармский генерал, объезжая по обязанности службы, пытался трижды переправиться через Байкал и был остановлен бурями. Эта поездка стоила брату жизни: он простудился при весенних ветрах Иркутска, добавил простуду на 60-верстном переезде по льду Байкала, уступив свою повозку бедному семейству Киренского, назначенного по его ходатайству нам в городничие, скрывая долго уже развившуюся болезнь от нас, и умер, отказываясь принимать лекарства».

Есть еще одна версия, ее  передает служивший в то время в Иркутске чиновником особых поручений Б. В. Струве: «Умер Н. А. Бестужев, — пишет он, — совершив едва ли кому известный подвиг истинного человеколюбия. Возвращаясь в марте из Иркутска в Селегинск, он нагнал на Байкале, т. е. на льду Байкала, двух пеших старух-странниц при постепенно усиливавшейся метели. Он вышел из своей повозки, усадил в нее этих старушек, а сам сел на козлы и так продолжал переправу через Байкал. При этом он простудился, - приехал в Селенгинск, слег в постель и через несколько дней скончался, как праведник».

Вряд ли она более достоверна, чем версия Михаила Бестужева, но она добавляет новый штрих в историю переправы — пешком до монастыря из Иркутска тоже можно!

В 1840-х годах здесь начинают ходить первые пароходы. М. Юшневская пишет в  1843 году:

«У нас на днях спустили пароход, — большое событие в нашей Сибири. До сих пор по Байкалу плавали грязные суда, большею частью, с омулями (наши сибирские сельди и главный рыбный промысел). Перевозят и чаи и разный товар на особых судах, но все это очень некрасивые, плоскодонные суда, без всяких выгод для пассажиров, так что многие предпочитали большую лодку и скорее переплывали Байкал».

…Сейчас от пристани ничего не осталось. Монастырь существует. Байкал не изменился.