Переписки декабристов между собой до 1825 г. сохранилось кот наплакал: перед арестами в огонь летело все без разбора. Тем не менее, иногда всплывают отдельные артефакты, как, например, письмо Матвея Муравьева-Апостола к его кузену Никите Муравьеву. Уцелело оно потому, что было написано на том же листе, что и послание его тетушки Екатерины Федоровны Муравьевой, и так сохранилось среди других ее писем к сыну за 1822 г.
Никита в это время был в Минске, куда отправился как офицер Квартирмейстерской части Гвардейского корпуса. Весной 1821 г. Гвардейский корпус был выведен из Петербурга в Западные губернии (современные Литву и Белоруссию), под предлогом возможных военных действий против революционного движения в Европе и войны с Турцией. Дополнительной причиной послужила так называемая «Семеновская история» в октябре 1820 г. — выступление солдат Семеновского полка против своего полкового командира Шварца. История эта произвела большое впечатление на другие полки, в том числе потому, что полк был расформирован, его солдаты и офицеры переведены в армию (среди них — брат Матвея, Сергей, из столицы отправленный служить в Киевскую губернию). Этой участи избежали только офицеры в должности адъютантов — штабных и генеральских, их зачислили в гвардейские полки. Так Матвей, тоже семеновец и адъютант Малороссийского генерал-губернатора Николая Григорьевича Репнина, попадает в списки лейб-гвардии Егерского полка (хотя физически он находится в Полтаве, при Репнине).
Однако в конце декабря 1821 г. Матвей приезжает в Петербург как раз для того, чтобы оставить свою должность адъютанта и перейти обратно в гвардейскую пехоту. Довольно сомнительное решение, учитывая, что попасть в адъютанты к высокопоставленному начальнику считалось чрезвычайно удачным поворотом карьеры, туда брали по знакомству и личной приязни. Повышение в чинах у адъютантов шло быстрее — в среднем один чин за два года против трех в гвардии, награды им доставались чаще, да и жалованья платили побольше. Круг знакомств среди военного начальства тоже был важным бонусом. Никита, к примеру, очень хотел стать чьим-нибудь адъютантом: «Мне необходимо приехать в Петербург, чтоб осмотреться и выбрать какого-нибудь генерала. Я готов идти в адъютанты ко всякому — непростительно в мои лета рассуждать, что теперь мне хорошо, стало быть, и вперед так будет; почти всегда должно рассуждать так: мне теперь хорошо — стало быть, может быть хуже, как остеречься от этого, какие взять меры?» (из письма матери 11 декабря 1821 г.).
А для Матвея, с его раненой ногой, одним из ключевых моментов было отсутствие фрунтовой службы — то есть, парадов, учений, маневров, караулов и прочих физических упражнений. В марте 1817 г. он получил полугодовой отпуск «для излечения раны» — как он сам писал спустя много лет в письме к племяннику М. И. Бибикову, «рана полученная под Кульмом открылась, точно как будто только что была нанесена». Вероятно, больше пользы принесло бы лечение на Кавказских водах, но с деньгами у Муравьевых-Апостолов было сложно, и пришлось Матвею отдыхать в Малороссии вместе с семьей — отцом, мачехой и сестрами. В Полтавской губернии находилось имение Хомутец, унаследованное Иваном Матвеевичем Муравьевым-Апостолом от своего двоюродного брата Михаила Даниловича Апостола в 1816 г. Наследство это не было беспроблемным — нашлись и другие претенденты, с которыми велись долгие судебные тяжбы. Разбирательства шли и в Петербурге, и на месте, в Полтаве, где находилась резиденция Н. Г. Репнина. Один из его адъютантов — 25-летний ротмистр Илларион Михайлович Бибиков, выпускник Дерптского университета — очень понравился Ивану Матвеевичу. Понравился ли он его дочери, 23-летней Катерине — неизвестно, но она приняла его предложение руки и сердца. В конце концов, Бибиков был молод, умен, недурен собой, с хорошими карьерными перспективами, и главное, согласен на то приданое, которое давал за дочерью И. М. Муравьев-Апостол. В декабре 1817 г. Бибиков получает должность адъютанта у Петра Михайловича Волконского, начальника Главного Штаба, и переезжает служить в Петербург. На его место назначают Матвея, к которому Репнин имел возможность присмотреться во время пребывания в Полтаве, ну и Бибиков, вероятно, похлопотал за брата невесты.
Сохранилось несколько свидетельств о том, как протекала эта служба, в частности, от самого Матвея: «Мои поездки во Францию являются доказательством того, что я продвигаюсь <по службе>» (из письма другу и кузену Н. Н. Муравьеву 19.06.1819 г.). Подлечиться на Кавказские минеральные воды его наконец отпустили, да и отец был под боком, можно ездить домой на выходные. Казалось бы, чего же лучше? Увы, они с Репниным, что называется, не сошлись характерами. Или Матвею просто не подходила эта должность, все-таки там требовалось умение подстроиться под начальство и быть лояльным. По воспоминаниям М. С. Щепкина, знаменитого актера, тогда игравшего в Полтавском театре, на обеде у Д. П. Трощинского Репнин сделал замечание «Матвею Ив<ановичу>, который при нем был адъютантом, и за обедом не встал, когда пили за здоровье царя, сказав: “рано свои знамена показываешь!”». Согласитесь, если эта эскапада была не единственной, взаимное раздражение могло копиться. Никита в ноябре 1821 г. замечал, что «Матюша сбирается в Петербург, но вот уже третий год, что его сборы продолжаются», то есть, три года из четырех Матвей тяготился своей должностью.
Итак, в конце декабря 1821 г. он приехал в столицу, чтобы перейти на службу в полк. Ожидание затянулось, но Матвей не ждал подвоха — шил себе лейб-егерский мундир и собирался отправиться в Вильно, где стояли лейб-егеря. Время проводил, как мы видим из письма, среди друзей, родни и театров. И тут бац — 21 марта выходит приказ по которому его переводят в армию, в Полтавский пехотный полк, поскольку если ты не адъютант, то оставаться бывшему семеновцу в гвардии не положено. Это не лично Матвея так обошли, таковы были общие правила. У старшего брата Михаила Павловича Бестужева-Рюмина, Ивана, был аналогичный случай: назначили адъютантом к генералу — перевели в гвардию, генерал ушел в отставку — перевели обратно в армию, се ля ви.
1 февраля Никита получил отпуск и приехал в Петербург, где мог узреть своего кузена лично. К сожалению, писем его к Матвею пока не обнаружено, но мало ли что еще найдется в архивах!
В оригинале письмо написано по-французски, мы приводим наш перевод. К сожалению, почерк не самый разборчивый, одно из слов так и осталось «нрзб», да и многие другие поддались не сразу. Спасибо за помощь Евгении Шуваловой, мастеру расшифровки французских каракуль.