Письма Н. Р. Цебрикова к Е. П. Оболенскому. 1858–1860.

ПИСЬМА^[1]

I

Санкт-Петербург. 19 Октября 1858 г.

   Князь Евгений Петрович.

^{Н. Р. Цебриков.}

   У меня будет просьба к Якову Ивановичу Ростовцеву, которого прошу вас попросить его содействия. Как мне говорили верные люди, для вас он всегда будет готов все сделать^[2]. Просьба будет состоять: предоставить мне хорошее казенное или частное место и в выдаче серебром около 1.500 р. по векселю {С умершей камер-юнкеры Нелединской. (Прим. Н. Цебрикова.)}, не взысканного за уходом в поход, во время Турецкой кампании, в 1828-м году, в Средиземное море, брата моего бывшего Гвардейского Экипажа лейтенанта Цебрикова. Тяжело будет просить, но еще тяжелее для меня будет, когда вы откажетесь попросить его в то время, когда я нисколько не должен сомневаться ни в вашем всегдашнем расположении ко мне, ни в вашем участии ко мне, как товарища нещастия.

   Как бы мне хотелось вас видеть, как бы мне хотелось всех вас видеть, живущих в Калуге^[3]. Возьмите на себя труд принести всем мой усердный поклон, и в особенности Батенкову, которой совершенно не знав меня в 1845 году при проезде своем через Казань прислал мне поклон^[4].

   От души желаю вам и всем вашим всего лучшего. Бог да хранит вас после всего перенесенного, не унижившись душой... Но есть награда и в здешней жизни — дожить исполнения задушевного убеждения молодости — уничтожения крепостного состояния.

   Крепко сжимая вашу руку и предоставляя себя нашей памяти остаюсь навсегда преданный ваш

Николай Цебриков.

   Адрес: Николаю Романовичу Цебрикову. В Санкпетербурте. На Мещанской — в доме Галеотти — в квартире Алимпиева.

   P. S. Пожалуйста отвечайте на это письмо первою почтою.

   На 1-й стр., наверху, рукою Оболенского: «Отвечал 26-го письмо к Иак. Ив. Ростовцеву».

II

Санк-Петербург. 17-го Ноября 1858 года.

   Извините меня добрейший Князь Евгений Петрович, что вам так долго не отвечал. Я начну с того, что за участие Ваше, принятое во мне, я Вас благодарю душевно. Меня оно тронуло, и я крепко сжимаю Вашу руку. Впрочем мне хотелось писать к Вам после посещения Якова Ивановича, к которому доступ не совсем легкой: однако ж, когда я в последний раз, но застаю его дома в приемной день, записал свою фамилию и адрес, он прислал ко мне на форменной записке приглашение, назначив вчерашний день. Я встретил в Якове Ивановиче доброго человека, готового войти в мое положение, и конечно я никому этим не обязан как Вам: и это доказывается тем, что он сказал мне написать к Вам, прибавив: посоветуйтесь... Яков Иванович хочет у Кокорева просить мне место по откупам, хотя это и против моего желания^[5]: но что делать, есть ли обстоятельства мои меня вынуждают...

   Я совсем никогда не был женат, но имею воспитанника-сына, об котором слишком полтора года тому назад писал письмо к государю об законном его усыновлении. Мне статс-секретарь Комиссии Прошений, князь Голицын, дал знать, что мое письмо отослано на распоряжение Министра Внутренних Дел. Оттуда перешло в III Отделение — и там остановилось... Писал к Долгорукову, который не взялся ходатайствовать у государя. Показал копию письма Якову Ивановичу, он просто сказал, что государь не читал — и сам вызвался, чтоб я написал к нему письмо о определения моего сына в один из кадетских Бовиных корпусов, из которого он выйдя приобретает Почетное Гражданство^[6]. Такая его готовность сделать мне, как говорит Яков Иванович, святое дело, совершенно меня исполнило к нему глубокого чувства благодарности. По крайней мере я спокойно могу умереть, зная, что сын мой уже пристроен, между тем как сын мой по своим годам, ему 8-мь лет, может оставаться не в Корпусе, обучаясь живым языкам. Что же касается до потерянных мною денег, по невзнесенному векселю, так совершенно об этом Якову Ивановичу не упоминал. В Среду или Четверг он мне назначил принесть к нему письмо, которое, он говорил мне, сам поправит. Пунктуально обо всем Вас известив, я как вижу, мне остается Вас просить благодарить Якова Ивановича, который на Ваше письмо обо мне — но отказывает мне, а обещает... Дай бог, чтоб обещания его исполнились...

   Встретившись в 1826 году с Вами в г. Каинске, на Барабинской степи^[7], у городничего Степанова, судьба несла меня в Саянские торы, к подошве Алтая, в г. Бийск, где всего пробыл до 1-го Октября. Там я встретил дикое невежество Бурбонства, как и следовало ожидать, пьянство Начальников, замешанных в святотатствах кражи Церквей, одного доброго человека батальонного моего командира, одну добрую женщину, перешедшую за Бальзаковский возраст — и другую, влюбившуюся в меня 20-летнюю жену развратного и пьяного коменданта артил. полков. Шепелева. На пути из г. Бийска на Кавказ в Омске в Лазарете я нашел интригу жен старшего доктора и полицмейстера, последний принимал во мне участие и за это я помещен был в солдатскую палату. Начальник штаба Броневской принял меня ласково и назвал тогда прекрасным Иосифом в Бийске, бежавшим от Пентифриевой жены, от которой спасла меня прекрасная девушка Маша, жившая со мной в Бийске под одною кровлею. Комендантша от мужа всегда была больна. Я был сохранен на дальнейшее путешествие в Тифлис.

   На такой продолжительной дороге я встретил и много сочувствия и много несочувствия... В Симбирске принят был своими однокашниками Карповыми и новыми знакомыми, обязательно гостеприимно. Богатая дама Топоркова, дававшая бал — меня усердно приглашала, но я был осторожен и не соглашался. Симбирск, по замешанным лицам, большею частию из этого города, сочувствовал нашему нещастию, в особенности дамы^[8]... Добрая Валуева сейчас же поехала к жене Баталионного Командира просить, умолять, чтобы оставил меня в доме отца его Карпова на неделю. Я был болен вередами, осмотрен и оставлен. Проезжая Саратов, я избегал встречи в трактире разгульных гусар. В Новой 1827 год я скромно в особенной комнате обедал вместе с приставленным ко мне унтер-офицером, которому и объявил, что я никогда его не доведу до порока, но в первом Губернском городе сменю его, естьли он не покажет своей предупредительности, вследствие чего он был самой усерднейший человек в дороге и заставлял себя уважать, как сметливого русского человека-сибиряка... В Астрахани советник Губернского Правления, родной дядя Караулова, не принял меня к себе, а пробил обедать, тогда когда шурин его Малофеев за удовольствие поставил пригласить на все пребывание в Астрахани, где я остановился на станции за Волгой.

   Продолжение впредь^[9].

Душевно преданный Н. Цебриков.

III

Санк-Петербург 12 Апреля 1859.

   Христос воскрес, любезный князь Евгений Петрович. Целую Вас и поздравляю Вас с праздником святой недели. Дай бог, чтоб Вы их встретили с тем удовольствием, как встречал каждой из нас в родительском доме в детстве, где каждой час праздника был одушевлен неподдельною радостно — и если эта радость продолжилась и до наших лет, то человек должен считать себя щастливым потому, что вошел в радость господа бога твоего.

   Давно я не получал от Вас никакого известия и меня чрезвычайно интересует знать здоровы ли вы.

   Я слышал, что Вы были в Высоком у Михаила Михайловича Нарышкина. Я вперед знаю, что Вы приятно там провели время. Михаила Михайлович и Елизавета Петровна Нарышкины чрезвычайно гостеприимны, чрезвычайно оба как любезны — и в Высоком совсем незаметно идет время. Нарышкины едут за границу в Мае. Им обоим необходимо для поправления здоровья. Они полюбуются на людей, живущих не так, как у нас в России, где жизнь встречает так много интересов не знаемых и не понимаемых нами.

   На днях был у меня Оржитский. Рассказывал как тому назад пятнадцать лет он устроил своих крестьян. И кто бы подумал, что Оржитский в состоявши был это сделать, как человек избалованный богатством и связями; но Оржитский доказал, что можно быть добрым умом, и взял за норму 15-ть десятин земли, находящейся в Псковском уезде, отдал крестьянам в оброк в год за 20 р. серебр., завел муниципалитет, выборных и сборщиков, выбираемых самими крестьянами, и только поставил от себя одного старосту, которому впрочем приказано только наблюдать, но никак не вмешиваться в управление крестьян, на что у них есть мир. Имение 1 400 душ, таким образом, вперед к Новому Году выплачивает весь оброк 8 т. руб. сереб. и за этим имением никаких нет казенных (недоимок. Крестьянский быт улучшался, крестьяне сделались людьми, и почти нет таких бедных крестьян, которых можно встретить зачастую целыми деревнями. Рассказывая мне все это Оржитский невольно заставил с чувством пожать ему руку. Он оказался не сребролюбцем — помещиком... Остается крестьян его признать вольными; но говорят, что о циркулярах не так назначено — и потому будто бы невозможно^[10].

Прощайте — проданный Н. Цебриков.

IV

31 Мая 1859.

   Потери Ваши, Князь Евгений Петрович, безвозвратны. Безутешно бы было всякое утешение. Мне горько от Вас слышать об них. Я с Вами разделяю скорбь Вашу, и молю бога, чтоб он подкрепил Вас. Тяжко отцу терять милых детей^[11]; но для всех благородномыслящих потеря Ивана Ивановича Пущина тяжелым свинцом легла на сердце. Я его лично совершенно но знал, но всех отзыв был один, что он был лучший Патриот и лучший человек. Не думаю, чтоб даже его родные могли бы столько пожалеть об смерти Ивана Ивановича, как я. И не мудрено, столько лет я свыкся с мыслию, что все со мною разделявшие нещастие мне родные, а родной тот кто кому сочувствует.

   По приезде Михаила Михайловича и Елизаветы Петровны я обедал у Коновницына вместе с Михаилом Пущиным, с которым не видался 20 лет, но которого по чертам лица и голосу узнал. Я с ним хотя был вместе за Кавказом в компаниях Персидской и Турецкой, но почему-то никогда не сближался, и мы и теперь расстались как незнакомые.

   Ваше препоручение к Михаилу Михайловичу Нарышкину мною исполнено. Он при мне к Вам писал, и я думаю, что Вы письмо его получили. Коновницын и он только что тогда приехали от Якова Ивановича Ростовцевна, у которого я вчера был вследствие двух раз говоренных мне графом Коновницыным, что он всегда обо мне спрашивает, всегда хвалит меня, мною любезно интересуется... Этот вечер Ростовцев знакомил меня с своей женой, и я у него просидел с час; но когда он встал показывать свою палатку двум тут еще бывшим гостям, я также встал и распростился с ним...

   Я недавно познакомился с сыном Якушкиным, который назначен управляющим Ярославскою палатою государственных имуществ. Он родной племянник Министру Мих. Ник. Муравьеву. Что мне Вам сказать о молодом Якушкине? Он как видно, что чиновником по обстоятельствам. Хотел быть у меня — и по сих пор не был. Ивана Александровича Анненкова я не вижу и его почти нигде не видно. Он даже не бывает у Александра Федоровича Бринкена, с которым я часто вижусь^[12]. Бринк был в лихорадке, и теперь почти выздоровел. Читал Ваше письмо ко мне и просил Вам кланяться.

   Если Австрия долго оставалась бельмом Европы^[13], то Россия в том положении в каком она находилась и находится по сих пор, без преувеличения можно сказать, что испускает смрад от крепостного права помещиков и живой раны русского хозяйства — барщины, перещеголявшей участь самых негров на плантациях Южной Америки. Там в теперешнее время негр работает сытой. У нас у многих помещичьи крестьяне работают голодные и в урожайной и не в урожайной годы — и особенно у небогатых помещиков, которых крестьянские поля не унавоживаются как следует. Я во всем с Вами согласен; но у нас еще не настало время этого возрождения. Патриотизма, чтоб несколько сот лиц решились бы по всей России пойти научить освободившихся крестьян на свободу их обязанностям и правам. Не позволит этого и милое Правительство; а то какой хотите заведите Журнал — орган, все это не пойдет к делу. С безграмотными надо говорить — и говорить их языком, им понятным.

Ваш любящий Николай Цебриков.

V *

25-го Июля 1859. Санкт-Петербург.

   * Это и следующие два письма напечатаны кн. М. Г. Оболенской ("Русск. Старина", 1903, No 7, стр. 67-70) с значительными купюрами. Пропущенные места, (восстановленные по оригиналам, заключены в квадратные скобки.

   С душевным прискорбием извещаю Вас, любезной князь Евгений Петрович, о кончине нашего доброго товарища Александра Федоровича фон-Бригена. У него сначала было расстройство желудка и он этим пренебрег, только избавившись [от] лихорадки, потом простудился и с ним были холерические припадки, и вслед за этим воспаление. Я его навещал через день. Смерть его меня поразила. Мне жаль было расстаться с ним. Я его любил за его доброту и за его благородный характер. Он сохранил до гроба свои убеждения, свои принципы, свои стремления^[14]. Чистая, кроткая душа его не знала другой скорби как только по отечестве, в котором всякая черта любви к нему блестит теперь, как огонек среди глубокой ночи...

   Я опоздал на вынос, на которой собрались кроме родных: Греч, Соломка и Лихачев, На отпевании на Волковом кладбище этих трех Превосходительств уже не было, а только остались одни родные и один Декабрист — я. В начале обедни явились два позванные мною студента, а в конце отпевания явился молодой мичман и старый виц-адмирал Никонов. Вот только и были посторонние. Правда, делу собрания помешало время легкое — на дачах [однако ж нельзя не заметить, что помешало также быть некоторым барельеф 14-го Декабря на открытом памятнике Николаю^[15]...]

   Александр Федорович оставил восьмилетнего побочного сына, привезенного им из Сибири. Родные его, кажется, те очень богатые люди и должны быть добрые ж тему, а впрочем бог их знает!^[16]

   Я до того был огорчен смертию Бригена, что на другой день похорон почти весь день пролежал в постели, чувствуя себя дурно и потом должен был поехать, чтоб себя развлечь, на мызу к Оржитскому, находящуюся в 18-ти верстах от Петергофа, там я пробыл 8 дней. Ездил в Ропшу и в Гостилицы, в которой пробыл у одних Скворцовых двое суток. Но все эти поездки те принесли мне душевного спокойствия; я по сих пор томлюсь мыслию неожиданной потери человека, которого я так горячо любил, —и надо много времени, чтоб прошло, чтоб воспоминание о Бригенен не приносило бы мне огорчения!..

   [Наконец мои сомнения на щот моего определения осуществились. Директоры решительно не дают мне местов в Петербурге, хотя было две вакансии казначея и третья Правителя Дел; и даже за Июнь мне не выдано было жалованья, будто за неоставлением денег Новосельским, находящимся теперь все лето в Одессе. Я писал и к Копьеву и к Новосельскому — и они как водится мне не отвечали по сих пор. Я признаюсь как человек видавший многое на свете и ожидал, что будет со мною проделка, но не в такой степени. Право ни на что не похоже делают со мной эти господа; а Яков Иванович с последний раз поздравлял меня, что я устроен... хорошо пристроен, нечего сказать... Кокорева также нет в Петербурге. Он поехал в Грузию^[17]...

   Пожалуста напишите мне о Батенкове и Свистунове, что живы ли они? В ожидании от Вас ответа остаюсь с истинным уважением преданный Вам

Николай Цебриков.]

VI

17-го Августа 1859. Санкт-Петербург.

   Я опоздал на вынос Александра Федоровича, та котором (находились генералы Лихачев, Соломка, Терентьев и генерал цензуры Н. Греч, которой рад везде быть позванным, где по ошибке он бывает позван. Покойного Бригена сестры муж генерал Терентьев послал Гречу билет, и за то он отвечает перед всеми теми, его хорошо знал, что Греч на похоронах Бригена был совершенно лишний, что он доказал тем, что, разговаривая с Соломкой, он будто раз напомнил Бригену, передававшему какую-то по сих пор у него считающуюся либеральную мысль: что мало вы, Александр Федорович, пострадали, а все-таки продолжаете — и Греч Соломке таким тоном говорил подле гроба Бригена, что Терентьев, как только я присоединился к кортежу, тотчас ко мне подошел, и первым его словом было, что как я рад, Николай Романович, что Вас не было на выносе, а то бы Вы не утерпели и вступились бы за покойника, и стал мне рассказывать... а мне сам покойник Бриген рассказывал, что после его первого посещения Греча, ему он так показался гадок и мерзок, что он больше к нему ни ногой... Греч, отпетой сотрудник III отделения. В присутствии на выносе Бригена я нисколько не вижу никакого сочувствия Греча^[18]...

   Николай Николаевич Оржитский просил меня напомнить Вам о нем. Он теперь представляет собою развалину — весь в подагре, страдает ею ужасно и не может спать уже та правом боку, потому что тотчас же появляется спазматический страшный страданием кашель. С палкою он едва переходит из комнаты в комнату. Старость его те утешительна, чрез которую, впрочем, проглядывает избалованность дитяти, иной раз сердитого и по временам капризного. Никто ему не осмелится в чем-нибудь поперечить из его довольно большого семейства, которое он держит в той патриархальной зависимости, на которую очень тяжело глядеть постороннему. Лечит себя гомеопатическими дозами и крепко верует в его лечение, так что боже сохрани того, кого он заподозрит в этом неверии!.. Старшая дочь его замужем за сыном Леонидом министра госуд. имущ. Михаила Николаевича Муравьева, очень добрая и милая молодая женщина^[19]...

   Очень сожалею, что Гаврила Степанович Батенков, бывши в Петербурге, не сделал нам удовольствия его видеть и с ним лично познакомиться. С его стороны это немножко грешно... право грешно.

   Меня чрезвычайно как тронула Ваша доброта ко мне! Вы опять вызвались напомнить обо мне Якову Ивановичу. Премного, премного Вас благодарю. Полагаю, что ему самому покажется странным поведение со мной директоров, тем более, что он полагает, что я совершенно устроен здесь в Петербурге, тогда, когда я очень далеко еще не устроен.

   [Поверьте, естьлиб не был бы у меня сын, которому надобно дать воспитание, я бы и не думал стараться об месте. Но у меня ровно ничего нет. Из бывшего отцовского капитала, на мою часть доставшуюся, еще остался такой вексель в 5 т. р. ас., но которому за смертью должницы и не оставшемуся у ней имению, ничего не могли выслать. Этот вексель совершенно пропащ, именно за моим столько лет отсутствием из Петербурга. К тому же я на 25-тилетней военной службе весь издержал мой капитал наличной.

   Конечно Директоры назначают места по собственному своему усмотрению. Тут и сомнения нет. Но зачем написал мне Директор Николай Александрович Новосельский, что я остаюсь впредь до вакантного места при нем с получением жалования... а жалованье прекратилось за неоставлением суммы Новосельским, находящегося в настоящее время за границей или за Кавказом. Со стороны Новосельского как-то сделано со мной не хорошо...

   Еще раз благодарю Вас за Ваше участие и молю бога, чтоб он сохранил Вас и Ваше семейство.

   Всегда истинно уважающий и преданный

Н. Цебриков.]

VII

27 Марта 1860. Санкт-Петербург.

   Смерть так и косит декабристов. Благородный старец Якушкин умер преследуемый [подлым] Закревским, оставив об себе добрую память, как о человеке нисколько ее не помрачившем^[20]. Иван Пущин, как говорят, сохранил свои верования, свои убеждения до последней минуты. Мир праху его. Александр Федорович фон-Бриген, терзаемый семейными обстоятельствами и не признаваемый посреди своих старых товарищей, генералов в красных штанах, за Мученика, внутренно этим огорчался и гари встретившейся болезни вдруг изнемог и отошел в вечность. Но память об нем священна для всех тех, кто не изменил подобно ему своих задушевных убеждений, своих стремлений. Князь Валериан Голицын за хлопотами приобретения наследства умер от холеры в Шлиссельбургском уезде, в одной из своих многих деревень и отвезен в Москву. Говорят, что, строго постясь, он засорил желудок, с которым он после не мог справиться. Это был добрый человек, с Голицынским умом. Читал всевозможные газеты и преимущественно Аугсбургокую, от добрый человек, веровал в нераспадаемость Австрии и в колоссальность России [нисколько не угадывая, что этот колосс на глиняных ногах]. Думал непременно взять Константинополь. Мало ему было государственного ополчения, хотел предложить сформировать помещикам на свой счет баталионы и за то получить [от Николая по] несколько тысяч десятин под Константинополем. Каков наш князь Валериан Михайлович Голицын! — И Леонид брат его умер, но этого я совсем не знаю. Валерин был честной человек, но при его всегдашних средствах и скупой расчетливости, не возможно было быть бесчестным^[21]...

   Михаил Карлович Кюхельбекер умер в Баргузинске Забайкальской области. Некролог в «Колоколе» очень справедливо об нем написан^[22]. Я его знал и прежде с таким возвышенным и благородным характером. Про него можно сказать с одним древним философом, что лучшего зрелища не может представиться богам, как когда честной человек находится в борьбе с несчастием. Умер Бечаснов. О нем никаких не дошло до меня сведений.

   [Наконец отошел в вечность Иаков Ростовцев, будто унося с собою надежду на скорое освобождение крестьян с землею. Он хотел этою службою сослужить службу России и загладить свой ужасной проступок против нее в 1825 году. Но в изданной им книге: Наставление для образования воспитанников Военно-Учебных Заведений, вместе с высказанным Ростовцевым афоризмом учителю Старову при очень многих, что совесть нужна человеку в частном, домашнем быту, а на службе и в гражданских отношениях ее заменяет высшее начальство, продолжает иметь гибельное влияние как на юношество, так и на подчиненных и милых наставников^[23]. Он был единственный Царедворец в своем роде и наичестолюбивейший из смертных приходил в отчаяние, когда Царь не посетил бы его в именины...

   С небольшим пять лет тому назад Россия лежала у ног тупого деспотизма и Иаков Ростовцев спрашивал в Петропавловской крепости у Петрашевского и его товарищей — не было ли у них преступных замыслов об освобождении крестьян. Теперь когда Царь стал во главе освобождения и Иаков Ростовцев был председателем «освобождения»^[24]. Из этого мололо вывести, что Ростовцев никогда не имел собственного своего желания, и никаких не имел своих убеждений об освобождении крестьян, с освобождением которых он понимал, что поднимутся еще другие вопросы и между ими увольнение людей изменивших России, угнетавших ее в лице молодого юношества. Но зато Иакову Ростовцеву и досталось особенно в прошлом году в Зимнем Дворце в первой день Светлого Воскресения у Вечерни, когда он проходил по церкви, за утреннюю его выходку и наладки на некоторых гвардейских офицеров, не успевших встать при проходе его с князем Орловым. Его провожали беспрестанным словом: Иуда; а потом на каком-то прощальном обеде по подписке в Пажеском Корпусе, где большая часть и особенно молодецки не стала пить за его здоровье, сопровождаемое свистками и бранью, так что двое из противников офицеров в швейцарской подрались. Впрочем Ростовцеву очень помогло Ваше к нему написанное письмо, которое много его спасало в общественном мнении Петербурга, сбившее с толку новое поколение. Степан Михайлович Палицын во всеуслышание говорил, что покойной князь Валериан Голицын и он свели Ростовцева с Вами. Бывший губернатор Тамбовский и Калужский Булгаков сам мне говорил, что он читал Ваше письмо к Ростовцеву, по которому он считает его совершенно невинным в 14-м Декабря; а по словам Вашим, глубоко врезавшимся у меня в память, в ночь проведенную с Вами с 14 на 15 Декабря, что Ростовцев изменял Обществу я Заговору. Вы мне даже говорили, что Ростовцеву дали оплеуху. Я полагаю, что смерть Ростовцева была большим щастием России, одним меньше подобным человеком... Надобно выводить из заблуждения тех кто полагал в нем невинность, тогда когда он всею своею жизнью в воспитании Кадетских корпусов остается очень (виновным против России и потомство очень усомнится и даже не поверит, чтоб Ростовцев был бы из самых ревностнейших поборников освобождения крестьян с землею... Я сам видел, что такое Ростовцев^[25]...

   Вы мне пишете, как обидно и стеснительно для меня, что директоры не нашли возможности определить меня на какое-нибудь место в Петербурге. Если! Вы читаете Санкт-Петербургские Ведомости и Журналы, то Вы хорошо видели в обличительной Литературе, что почти во всех акционерных обществам директоры везде увлекались и отчеты их походили на чистое воровство; и более всего высказался Директор общества Пароходства «Кавказ и Меркурий» Новосельский, которой мне сам, приехав из Одессы, объявил, что как на него продолжают нападать, и даже он не надеется быть директором, и надобно теперь озабачиваться об экономии, об уменьшении служащих, юн не надеется дать мне место, почему я на другой же деть должен был отказаться, что случилось 22 Декабря 1859 г. Чин декабриста, тридцатилетнее нещастие, наружность, внушающая уважение, в которой они никак не могли найти себе помощника в увлечениях — вот настоящая причина, что я не мог получить места...

   Я Вас обрадую благородным поступком Николая Ивановича Тургенева, проживающего в Париже. Он берет к себе воспитывать побочного сына покойного фон-Бригена^[26].

   Михаила Михайлович и Елизавета Петровна Нарышкины возвратились из Парижа и уже отправились в Москву. Я виделся с Михаилом Александровичем Назимовым...

   Поздравляю Вас с наступающим праздником Светлого Воскресения. Желаю Вам провести как можно приятно этот день завещанного щастия христианскому миру в целовании и миловании.

   Перемен почти никаких нет ни в одном Министерстве. Прогрессу ни в чем не видать. Одни во всем толки и толки. В одном Морском Министерстве в. к. Константин быстро издает приказ за приказом об увольнении наделанных в большом количестве адмиралов^[27] 60. Может быть, слух есть, поубавят наполовину армии, потому что очень не достает даже денежных представителей...

Ваш любящий и уважающий Н. Цебриков.]

VIII

[15.V.1860]

   Полно, князь Евгений Петрович, отчего Вам со мною перебраниваться и за что? На Вас последнее мое письмо немного повеяло грустью, которую я в другой раз на Вас никак не хочу навести. Вот с ним, с Яковом Ивановичем. Я повторю с Вами также, он предстоит теперь пред Всеправедным Судьей, и я еще прибавлю только — и пред неумолимым потомством и в настоящее время пред общественным мнением, перед которым впрочем не спасло и Ваше к нему письмо, прочитанное во всех кружках общества. Это письмо считается верх Вашей ангельской души. Фактов много наберется у меня против Вашего ответа на мое последнее письмо. Да бог с ними с фактами, когда кто и фактов не признает... Вы пишете, что он по первому слову был готов быть полезным Вам и мне. Все что он мог сделать — делал для Вас, а не для меня, мне только стоило несколько месяцев таскаться к нему, к Кокореву и к Новосельскому. Тасканье это было для меня так продолжительно, что действительно превратилось в нравственную пытку. Ростовцев подслащивал и продолжительное свое участие: словом «голубчик» и восхваляя мою кротость и богобоязненность. Кокорев, как очень практический человек, также долго высчитывал, сколько принесет ему чистого дивиденда и процентов из своего участия, а Новосельский готовился в 1859 году увлечься, озабачиваясь исчезновением огромного запасного капитала, неверно сочтенных курсов парохода и барж помильно, и смешав антрацит с каменным углем, после уже, как прошло несколько месяцев, согласился наконец меня принять в число имеющих быть помещенных на первую вакансию, обманул и не поместил; а это все доказывает, что Я. И. Р. не был так уважаем, как бы он хотел быть, а за что? За его действия... На вое прочее в письме я не отвечаю, и покрываю все плотным черным флером, там более, что я хочу с Вами поговорить о моем положении, ужасно как затруднительном. Ведь у меня девятилетний сын, который хорошо учится четырем языкам. Я-б хотел дать ему воспитание и образование, и, по неимению средств, в необходимости буду отказаться продолжать, а это меня огорчает, мучает, убивает. — Не можете ли в своей Калужской губернии предоставить мне место управляющего большим имением, с хорошим жалованьем и содержанием? Вам надо бы оказать, что с самого года моей отставки, еще в 1840-м году, я променял ружье на соху, и 20-ть лет управляю имениями. В последнее время шесть лет я управлял имениями в Тульской губернии, в уездах: Каширском, Веневском и Тульском и имею от доверителя моего Раевского прекраснейший аттестат, который я впрочем Вам могу переслать, если вы найдете нужным. В этом аттестате говорится, что я утроил доходы и честность и бескорыстность моя и аккуратность в отчетах превыше всякой похвалы; но я Вас спрашиваю, нужен ли аттестат для декабриста, с таким достоинством переносившего нещастие и неизменившего нисколько во все тридцатилетнего гонения Незабвенного ни своих убеждений, ни своих верований, всегда защищая и отстаивая где возможно загнанных крестьян ужасным помещичьим правом, слава богу теперь отживающим. Евгений Петрович, я весь свой капитал истратил на 24 ¹/₂-летней своей военной службе на Кавказе и за Кавказом — и мне остается жить трудом. Слава богу, что я крепок духом и телом и могу еще работать, чтоб воспитывать сына, которому даю и свою фамилию. Князь Евгений Петрович, но возможно мне в Вас сомневаться, ни в Вашей дружбе, ни в Вашей готовности поспешить мне помочь своей рекомендацией, но, рекомендуя меня, делаете одолжение, но вдвое, втрое тому, кому рекомендуете, и особенно в настоящее переходное время, где безукоризненной честности управляющий, рационально управляющий имением, есть истинная редкость. Встречались и здесь в Петербурге места управляющих в маленьких имениях: но в этих имениях управлять имением походило бы на игру, не стоившую свеч. Не из чего трудиться^[28]...

   Меня давно просил Оржитский Вам кланяться. Он до сих пор страдает подагрой. Откровеннее передать Вам о моем положении я не мог, как человеку, конечно принимающему во мне участие — и за это благодарю Вас от всей души, крепко сжимая Вашу руку.

Николай Цебриков.

   15 Мая 1860 года.

   С. Петербург.