«Мне нужно складывать вещи для скорого переезда в Петровский, и моя горничная, которая упряма как осел, тащит даже стул из-под меня, чтобы упаковать его...» — так начинается письмо из Читы, написанное Александрой Григорьевной Муравьевой 23 июня 1830 г. — первое в нашей публикации. Письмо адресовано Вере Алексеевне Муравьевой, жене Артамона Захаровича Муравьева, полковника, командира Ахтырского гусарского полка, члена Союза спасения, Союза благоденствия и Южного общества, осужденного по I разряду и приговоренного к пожизненной каторге в июле 1826 г. (в августе 1826 г. срок сокращен до 20 лет. Каторгу А.З.Муравьев отбывал в Благодатском руднике, Чите и Петровском заводе). Писать В.А.Муравьевой Александра Григорьевна начала осенью 1827 г., когда Артамон Муравьев был переведен из Нерчинска в Читу, и продолжала до последних месяцев жизни.
Предметом данной публикации стали все письма, написанные Алек-сандрой Григорьевной «кузине Вере» в Петровском заводе, и три письма из Читы, написанные в июне и июле 1830 г., накануне переезда в Петровский завод. Кузиной Веру Алексеевну Муравьеву она называла потому, что муж А.Г. Муравьевой Никита Муравьев и Артамон Муравьев приходились друг другу троюродными братьями по отцовской линии (ОР РГБ. Ф.218. №462. Ед. хр.1. Муравьев А. А. Родословная рода Муравьевых. 1844 г.).
Александра Григорьевна Муравьева отправилась в Сибирь в январе 1827 г. из Москвы. Она была уверена, как и М.Н. Волконская, что Вера Алексеевна последует за ней (См.: Волконская 2000: 66, 72.). В течение 1827–1830 гг. велась переписка с В.А. Муравьевой о ее скорейшем приезде в Читу. Александрина не жалела красок, описывая душевное смятение Артамона, то взлетающего на крыльях надежды, то впадающего в отчаяние. «Если бы хоть раз я могла написать для вас одной, я ручаюсь, что через три ночи вы уже были бы с нами.,.» — писала она из Читы 16 июня 1828 г. и добавляла, боясь огорчить Веру Алексеевну, — «Прошу прощения за пятна на письме, не думайте, что это от слез. Все проще, это всего лишь вода капает с моих волос, которые я смочила холодной водой». 18 февраля 1829 г. она сообщала об Артамоне:
«Он покорился своей участи, но горечь разлуки с вами чувствует глубоко и непрестанно. На здоровье его начинает сказываться та жестокая борьба, которая происходит в его душе последние два с половиной года. Он думает только о вас, говорит только о вас [...] Если мое письмо огорчает вас, на этот раз вините только меня: сердце мое разрывается, глядя на кузена, и я не могу этого скрыть, ибо он взял за правило молчать и старается нести свой крест если не с твердостью святого, то, по крайней мере, со смирением христианина. Взглянули бы вы на него, так бы не оставили его».
Последняя фраза во французском оригинале письма написана по-русски. Особенная черта писем А.Г. Муравьевой — слова, вырвавшиеся из сердца, писать по-русски.
В последний раз вопрос о приезде Веры Алексеевны был поднят в письме М.Н. Волконской от 27 августа 1829 г. После получения Артамоном Захаровичем портрета жены, который показал, как тяжело отразились на ее здоровье выпавшие ей испытания, он настаивал на ее скорейшем приезде в Читу, так как считал, что жена сможет обрести покой только рядом с ним. Он попросил М.Н. Волконскую воспроизвести слова Веры Алексеевны из письма от 30 мая 1827 года:
«Скажи мне, хочешь ли, друг мой, чтобы я к тебе приехала? Я оставлю детей, эта разлука будет мне легче; найдутся, конечно, добросердечные друзья, которые заменят меня, и кроме того, милый Артамон, Господь их сохранит, он знает, ради какого святого и священного дела я их покидаю».
Это единственная фраза из недошедших до нас писем В.А. Муравьевой, которой мы располагаем.
После переезда в Петровский завод тема приезда В.А.Муравьевой в Сибирь исчезает окончательно, так как появляется другая, волнующая всех участников переписки: начинают болеть дети Артамона и Веры Муравьевых. В 1831–1832 гг. им суждено было пережить страшное горе смерть двоих детей. О приезде Веры Алексеевны не могло быть и речи, она едва справлялась с обрушившимся на нее несчастьем. Александрина поэтому старалась не сообщать бытовых подробностей сибирской жизни, а писала о здоровье и психологическом состоянии Артамона Захаровича, постоянно подчеркивая, что на здоровье его не отражаются переживания, связанные с постигшим их горем.
Сообщениями о себе она также старалась не огорчать Веру Алексеевну, ограничиваясь одной-двумя фразами о здоровье. Лишь один раз в письме от 14 июля 1830 г., незадолго до отправления в Петровский завод, у нее вырвалось: «Дай Бог довезти мою дочку живой и здоровой в этот гадкий Петровский», За этой короткой, полной горечи фразой, написанной по-русски, — история борьбы нескольких женщин за сколько-нибудь приемлемые условия жизни в Петровском заводе.
В июне 1830 г. М.Н. Волконская, А.Г. Муравьева, А.И. Давыдова, Е.П. Нарышкина, Е.И. Трубецкая и Н.Д. Фонвизина написали письма А.Х. Бенкендорфу об ухудшении условий жизни, которое, по дошедшим до них сведениям, ожидало их в Петровском заводе. В своем письме Александра Григорьевна так объясняла причину невозможности исполнения «единственного желания» своего жить в камере вместе с мужем:
«Если бы дело касалось только меня, я сама могла бы переносить вместе с мужем темноту, сырость и духоту. Но мой ребенок болен падучей, а няни, которой его можно было бы поручить, нет, Я почти уверена, что, приведя его с собою в эту тюрьму, я стану причиною его гибели…» (Марголис 1983: 247).
По воспоминаниям, оставленным многими декабристами о впечатлении, которое на них произвела тюрьма в Петровском заводе, мы можем судить о том, что опасения эти были не напрасными (Якушкин 1993: 195).
В письме отцу, написанном 1 октября 1830 г. уже из Петровского завода, она не скрыла своего отчаяния:
«Итак, дорогой батюшка, все, что я предвидела, все, чего я опасалась, все-таки случилось, несмотря на все красивые фразы, которые нам говорили. Мы - в Петровском, и в условиях в тысячу раз худших, нежели в Чите. Во-первых, тюрьма выстроен на болоте, во-вторых — здание не успело просохнуть, в-третьих, хоть печь и топят два раза в день, но она не дает тепла, и это в сентябре, в-четвертых — здесь темно: искусственный свет необходим днем и ночью; за отсутствием окон нельзя проветривать комнаты.
Нам, слава Богу, разрешено быть там вместе с нашими мужьями, но, как я вам уже сообщала, без детей, так что я целый день бегаю из острога домой и из дому в острог [...] У меня душа болит за ребенка, который остается дома один, с другой стороны, я страдаю за Никиту и ни за что на свете не соглашусь видеть его только три раза в неделю, хотя бы это даже улучшило наше положение, что вряд ли возможно. Вот уже два дня, что я его не вижу, потому что я серьезно больна, так как простудилась, но не в тюрьме. А еще раньше; я себя перемогала дня три, пока сил не стало, так что я лежу, не выходя из дому, чтобы не свалиться на всю зиму. Если бы даже нам дали детей в тюрьму, все же не было бы возможности их там поместить: одна маленькая комнатка, сырая и темная и такая холодная, что мы все мерзнем в теплых сапогах, в ватных капотах и колпаках. Наконец, моя девочка кричала бы весь день, как орленок, в этой темноте, тем более, что у нее прорезываются зубки [...]— и добавляла: “Я сообщаю это тебе, потому что я не могу выносить, что тебя под старости этак обманывают...”» (Штрайх 1925: 45-Ф7).
Таковы были обстоятельства, в которых писались письма «кузине Вере».
Приехавшая в Сибирь статной белокурой красавицей (по оставленному А.Е. Розеном словесному портрету), в последний год жизни, судя по портрету, хранящемуся во Всероссийском музее А.С.Пушкина, выглядела Александра Григорьевна Муравьева уставшей худенькой женщиной с потухшими глазами. Однако у нас нет оснований считать, что она выдавала желаемое за действительность, когда писала, что счастливее Веры Алексеевны. Рядом с мужем, в заботах о Ионушке, окруженная подругами по несчастью, товарищами мужа и родственниками, она чувствовала себя на месте и не хотела другой судьбы. Свекровь А.Г. Муравьевой Екатерина Федоровна Муравьева посылала в Петровский завод обозы с провизией, книгами, мебелью, утварью. Выстроенный дом с библиотекой и детской был удобный и поместительный. Рядом с домом был разбит сад. В Петровском заводе в ее распоряжении были преданные слуги.
* В воспоминаниях И.Д.Якушкина об А.Г.Муравьевой есть пересказ диалога, характеризующего ее тогдашнее настроение. На вопрос его, заданный в шутку, кого она больше любит — Бога или мужа, она серьезно ответила, «что сам Бог не взыщет за то, что она Никитушку любит более» (Якушкин 1993: 211).
В постскриптуме процитированного выше письма Александра Григо¬рьевна просила отца известить ее о его получении и добавляла: «чтобы я знала, разрешено ли мне сообщать правду». «Сообщать правду» даже отцу было не разрешено. Об этом свидетельствует помета А.Х. Бенкендорфа на копии этого письма, сделанной в III Отделении Собственной Его Императорского Величества канцелярии:
«Сие письмо не выдавать, а женам написать, что напрасно они печалют своих родных, что мужья их посланы для наказания и что все сделано, что только человеколюбие и снисхождение могло придумать для облегчения справедливо заслуженного наказания. Государь, получив от Лепарского рапорт, сам уже предписал, дабы были окошки для лучшего свету, что жены могут жить с мужьями хоть уже, а для детей нельзя построить помещение, ибо нельзя знать, сколько будет сих не¬счастных жертв необдуманной любви» (Штрайх 1925: 47).
Судя по помете, письмо до адресата не дошло. Обер-шенк двора Его Императорского Величества, камергер, граф Григорий Иванович Чернышев не имел права знать правду о своей дочери. Правду узнавали из других писем, посланных не обычным путем по почте, а «с оказией». Центром, в который стекались такие письма, был дом свекрови А.Г.Муравьевой в Москве (Ретунский 1983: 10). Вера Алексеевна Муравьева была одной из тех, кто часто бывал в доме Екатерины Федоровны в эти годы. В нашей публикации многие письма А.Г.Муравьевой не имеют адреса, потому что посылались тайно с поcыльными от свекрови Александры Григорьевны и попадали к ней, а потом передавались Вере Алексеевне Муравьевой.
Описанные выше обстоятельства послужили причиной того, что письма, адресованные В.А. Муравьевой, имеют мало подробностей о жизни в Петровском заводе и сосредоточены в основном на душевном и физическом состоянии Артамона Захаровича Муравьева и переживаниях самой Веры Алексеевны, связанных с болезнью детей.
Обширное эпистолярное наследие декабристов, которым мы рас-полагаем, свидетельствует о том, что в большинстве случаев декабристы предпочитали умалчивать именно о своих нравственных страданиях по целому ряду причин. Письма А.Г. Муравьевой В.А. Муравьевой — исключение. Они писались подруге по несчастью, родственнице, которую постигло еще большее горе. И обладавшая редким даром сочувствия и сопереживания Александрина находила единственный способ утешить — сообщала правду.
«Во время оно я встречал Александру Григорьевну в свете, потом видел ее за Байкалом, Тут она явилась мне существом, разрешающим великолепно новую, трудную задачу, В делах любви и дружбы она не знала невозможного: все было ей легко, а видеть ее была истинная отрада» — писал И.И. Пущин Н.Г. Долгорукой много лет спустя, вспоминая то время. (Пущин 1988: 298).
Попытка Николая Павловича похоронить «друзей по 14 декабря» в далекой Сибири не удавалась во многом благодаря женщинам. В их присутствии невозможно было опуститься, не сохранить чувства собственного достоинства, стыдно было не развивать своих способностей и талантов. Не говоря уже о том, что значила для узников переписка с родными, которую они вели. Благодаря книгам и журналам, выписываемым женщинами из России, их мужья, родственники, друзья были в курсе всех событий культурной жизни и в России, и в Европе. Об этом вспоминал в своих записках М.А. Бестужев:
«В Петровском заводе мы зажили совсем другою жизнию. Сношение наше с родными уже упрочилось; постоянная переписка через дам дала нам возможность не только получать постоянные пособия в деньгах для материального существования, но доставляла обильную пищу для ума. Мыс общего согласия выписывали через наших родных самые замечательные современные литературные и политические произведения, и самые лучшие периодические журналы и газеты, как иностранные, так и русские. Все, что в это время писалось и издавалось в России замечательного; все, что печаталось за границею стоящего чтения, как в отдельных сочинениях, так и в периодических, мы все получали без изъятия. Петровский завод многочисленностью своих мастеровых избавил нас от материальных занятий, и мы погрузились с наслаждением в волны умственного океана, чуть не захлебнувшись им» (Бестужев 1951: 175–176).
Там, в Сибири, в окружении единомышленников, юных, удивительных по своим душевным качествам, прекрасных женщин, с любимыми книгами можно было позволить себе роскошь остаться самими собой.
В столицах же после декабрьских событий началась новая жизнь, которую определяли несколько указов Его Императорского Величества (апрельского 1826 г.: «об истребовании от чиновников обязательств о несостоянии в тайных обществах»; апрельского 1828 г.: «об уничтожении всяких непозволительных и соблазнительных сборищ» и т. д.) и страх оказаться на подозрении у властей.
Вписаться в эту новую жизнь для многих оказалось нелегко. 18 апреля 1828 г. П.А. Вяземский из Петербурга писал А.И. Тургеневу в Англию:
«Я здесь уже слишком месяц и не нашел старого Петербурга. Он ли, я ли переменился, не знаю, но мы как-то с ним не клеимся [...] Какая- то озабоченность о чем-то, какое-то стремление в даль также означают более прежнего физиономию общества. Я говорил о рассеянности Вьельгорского, но можно сказать и о многих других: их никак не уловишь, они, как туманы, скользят под рукою, когда захочешь коснуться до них. Спесь, свойственная искони петербургцам, и даже дамам, и даже молодым, чопорнее, крахмальнее прежнего. Здесь одна связь: связь службы, личных выгод; человеку, не носящему на себе крючков, чтобы задеть других и задеть себя, на этой цепи делать нечего. Он будет мотаться и только. И ведь нужны тут крючки форменные, а естественных крючков, то есть даров природных, недостаточно. В Петербурге личные свойства решительно ни к чему не нужны...» (Архив 1921: 61, 68–69).
Осенью 1828 г. он уже из Мещерского продолжал делиться впечатлениями о столичной жизни: «В России один Петербург, где можно найти все удобства жизни, но как там жить, не продав души, подобно Громобою? Надобно непременно приписать душу свою в крепость, а не то — в Крепость» (письмо от 18 апреля 1828 г.; Вяземский 1898: 180).
В ноябрьском письме того же года из Москвы он, прося А.И. Тургенева разыскать в Ирландии своих родственников по материнской линии, так объяснял причину этой просьбы: «Может, и придется мне искать гражданского гостеприимства в Ирландии...», — и добавлял — «Я, право, здесь как несчастный Робинсон, брошенный на острове, окруженном океаном варварства и скуки» (Вяземский 1898:183). Мрачное настроение в эти годы часто посещало одного из самых умных и наблюдательных свидетелей времени.
Жизнь же тех, кто находился в Чите, представлялась ему, как «какая-то живая смерть, не политическая, не умозрительная, но положительная смерть, которая родит живую смерть, как у Муравьева, Трубецкого и других, наживших или приживших детей, для которых нет будущего» (письмо от 1 января 1830 г.; Вяземский 1898:187–188).
В письме тому же адресату 1832 г. столичная жизнь кажется ему уже совершенно лишенной смысла:
«Теперь начинают съезжаться в город. Пора: там, в болотах, так уже облягушачыишсь все, что начали квакать. Но более и того молчали, а все вырезывали фигурки из картин и наклеивали. Старуха Бобринская ввела эту проклятую моду, и нигде другого ничего не видишь. Гостиные наши и то были не очень животрепещущи, а теперь только и шевелятся, что пальцы да ножницы [...] И барышни, и барыни, и щеголи, и сановники — от Петербурга до Петергофа — все вырезывают. Это напоминает мне безумного старика, которого видел я в Москве в Жетом доме, он вечно сидел в своей келье и плел какое-то кружево. В самом деле, в этом занятии нашего общества и нашего поколения есть какое-то полоумие старости, впавшей в ребячество. У нас ищут не только то, что убивает время, но что убивает мысль». Мрачно настроенный Вяземский намеренно сгущает краски, но одно он подмечает точно — страх, который диктует поведение. Когда вопрос о здоровье опального родственника может повлечь недовольство Его Императорского Величества, трудно вести непринужденную беседу. Оазисы, где жизнь находила выход: дом Екатерины Федоровны Муравьевой в Москве, дом Карамзиных в Петербурге, еще несколько домов. Да еще письма, которые посылались «с оказией», минуя почтамты, где чиновники перлюстрировали не только корреспонденцию, идущую из Сибири и в Сибирь, но и любую, вызывающую интерес властей. «Охота к перемене мест» становилась манией. Жить за границей, изредка возвращаясь на родину - единственное желание А.И.Тургенева. П.А. Вяземский — в поисках своих ирландских родственников. «Тоска по чужбине» не давала в эти годы покоя и А.С.Пушкину (Цявловский 1916: 35–60). «Представьте себе, что все умные женщины уезжают отсюда. Орлова уезжает; Бравура уезжает; Елагина уезжает; княгиня Мещерская уехала [...] Они отправляются к вам в Италию», — сообщал из Москвы П.Я.Чаадаев в одном из писем 1830-х годов А.И.Тургеневу. (Чаадаев 1989: 235).
Продолжали в эти годы уезжать в Сибирь к мужьям и жены декабристов. В 1830 г. приехали в Петровский завод А.В. Розен, М.К. Юшневская. В сентябре 1831 г. к Василию Ивашеву приехала невеста — Камилла Ле-Дантю. Те же, которые по тем или иным причинам не смогли поехать в Сибирь, в столицах находились в центре недоброжелательного внимания общества. На это жаловалась Вера Алексеевна Муравьева в одном из своих недошедших до нас писем М.Н.Волконской. В ответном письме Волконская советовала не обращать внимания на «мнения людей бездельных и эгоистичных».
Александрина, как мы увидим из публикуемых писем, не давала советов. Просто в каждом письме писала о своей любви и сочувствии, не уставая уговаривать «кузину Веру», несмотря на тягостные обстоятельства, заботиться о собственном здоровье, да еще мечтала встретиться и прижать несчастную женщину к своему сердцу.
«В делах любви и дружбы она не знала невозможного: все было ей легко...». Письма Александры Григорьевны Муравьевой «кузине Вере» — еще одно свидетельство, подтверждающее добрые слова о ней Ивана Ивановича Пущина.
Оригиналы писем Александры Григорьевны Муравьевой из собрания Пушкинского Дома (фонд А.З. Муравьева) написаны по-французски. Они публикуются в русском переводе. При переводе, по возможности, бережно сохранялись особенности авторского стиля. Правила орфографии и пунктуации приближены к современным. Перевод писем осуществлен Л.Л.Тривуш.
1
23 июня [1830] Чита
Если бы я могла, милая кузина, писать так же быстро, как думаю и говорю, вы были бы, конечно, довольны, но когда я пишу письма, меня ни на минуту нс оставляют в покое. Мне нужно складывать вещи для скорого переезда в Петровский1, и моя горничная, которая упряма, как осел, тащит даже стул из-под меня, чтобы упаковать его, несмотря на мое сопротивление. Она увезла бы стены дома, если бы могла; и это очень серьезно, с великим трудом удалось мне помешать ей унести окна, она говорит ваши2и все тут. Муж ваш чувствует себя хорошо, он передает, что получил ваше письмо от 29 апреля, где вы ему говорите, что надеетесь увидеть вскоре его сестру в Терсбопях; 3 он совершенно счастлив, что вы так хороши друг с другом, и молит Бога, чтобы это всегда было так. Е[катерина] Захаровна] 4 его совершенно забыла, но он говорит, что не обижается па нее: лишь бы она Вас любила, это все, чего он хочет. Артамон просит вас не обижаться на него за то, что он с некоторых пор ничего не просит. Помимо всех причин, которые побуждают его к этому, он говорит, что все, что вам угодно будет ему послать, удвоится в цене в его глазах, потому что это послужит ему доказательством, что существование его вас занимает, и что вы испытываете удовольствие в том, чтобы сделать ему это существование насколько возможно сносным. Что до меня, милая кузина, я знаю, что мысли ваши слишком заняты Читой, и именно из-за этого вы так несчастны и больны. Что должно вас успокоить, так это то, что до настоящего времени здоровье мужа вашего не внушает никакого беспокойства. Господь сохранил ему силы, и я хотела бы то же услышать и о вас. Он вас целует очень-очень нежно, так нежно, как любит вас и детей. Прощайте, милая и добрая кузина. Да сжалится над вами Господь и исполнит самые горячие ваши молитвы. Я и все мои чувствуем себя хорошо. Н[икита] и А[лександр] 5 вам кланяются.
А.М[уравьева]
Вере Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №76. Л. 27–30)
2
14 июля 1830. Чита
На прошлой неделе была моя очередь писать вам, милая кузина, 6 по я не успела, потому что у дочки7 болели глаза. Сейчас она чувствует себя совсем хорошо, и я тороплюсь написать вам, что здоровье Артамона очень хорошо. Ваше письмо от 20 мая успокоило его в отношении вашего здоровья, однако, его продолжает беспокоить то, что из писем он не может получить точного представления о вашей болезни, поэтому она и пугает его так. Что до рамы, которую он просил для портрета вашего, он говорит, что вы не правы, считая, что это украшение для него не подходит; поскольку портрет ваш — самая большая его драгоценность, он готов сделать что угодно для него. Он нежно целует вас и детей. При вашей симпатии к кн[ягине] Волконской, вы, конечно, очень огорчитесь, узнав, что у бедняжки был выкидыш на седьмом месяце. Чувствует она себя неплохо для таких обстоятельств, но, к несчастью, ребенок не выжил, и это очень огорчает ее, ибо она страстно хотела иметь ребенка8. Я и все мои чувствуем себя хорошо. Дай Бог довезти мою дочку живой и здоровой в этот гадкий Петровский9. Я вам напишу еще раз до отъезда. Прощайте, милая и добрая кузина, дай Бог доброго здоровья вам и всем вашим близким. Нежно целую вас и детей. Отправляю письмо и к золовке вашей.
Л. Муравьева
Вере Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №76. Л.34–37)
3
7 августа 1830. Чита
Напишу вам лишь несколько слов, милая кузина, потому что сажусь в повозку, то есть в экипаж [чтобы ехать] в Петровский. Поскольку мужчины идут пешком, они будут шесть педель в дороге10. Надеюсь, что вы слишком рассудительны, чтобы огорчаться из-за этого, тем более что Артамон чувствует себя хорошо. Что до меня, я сожалею, что буду разлучена с мужем на это время, но надеюсь, что на свежем воздухе все они окрепнут. Если я смогу сообщить вам о муже, обязательно сделаю это. Артамон просит вас, милая кузина, прислать ему немного денег, у него их нет, а каждому приходится платить большую или меньшую сумму за перевозку вещей, которые в Сибири нельзя бросить. Он очень благодарит Вас за вещи, которые получил: гребенки, подтяжки и т.п. Он нежно целует вас и детей — мысленно. Прощайте, милая кузина, у меня действительно нет времени писать еще.
А.М [уравьева]
Вере Алексеевне Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №76. Л.38–40)
4
23 октября [1830] Петровский [завод]
Муж ваш, милая кузина, был счастлив узнать из письма от 15 августа из Новгорода, что вы довольны пребыванием в этом городе. Ему всегда приятно знать, что вы спокойны. Он чувствует себя хорошо и просит прислать ему табаку турецкого, крупной крошки, он говорит, что любит его и курит с удовольствием, и что он значительно дешевле, если только будете покупать его в Москве. Если письмо мое застанет вас в Петербурге, то муж ваш просит передать его сестре, что он се очень любит, целует нежно и просит писать ему чаще, ибо это большое утешение для него. Он крепко обнимает вас и милых детей и всем посылает благословение. Я вам еще не писала отсюда, милая кузина, потому что знала от Артамона, что все это время вы получали каждую неделю письмо от наших дам. Не буду рассказывать вам о Петровском и о том, как мы тут живем, потому что дамы вам, конечно, уже сообщили все, что можно об этом сказать11. Могу вас заверить, что муж ваш чувствует себя очень хорошо. Прощайте милая и добрая кузина. С большим огорчением узнала я от г-жи Розен12, как плохо здоровье ваше; думаю, незачем вам говорить, что я не сказала об этом Артамону. Должно быть, вам повредили непрерывные поездки из Москвы в деревню и из деревни в Москву, и я думаю, что полезнее всего вам была бы сидячая жизнь, не говоря о душевном мире и счастье, но где его взять в этом мире. Целую вас нежно, как люблю.
А. Муравьева
Вере Алексеевне Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №76. Л.41–44)
5
18 ноября 1830. Петровский [завод]
Муж ваш, милая кузина, только что получил ваше письмо от 19 сентября. Он был очень расстроен тем, что Никита и Левушка13 опять болели. Новость эта огорчила его, тем более, что он представляет все беспокойство, которое должны были вы испытать. Вы жалуетесь на краткость писем, которые получаете от пас о нем, но что поделаешь, милая кузина, что можем мы написать, чаще всего он передает лишь, что чувствует себя хорошо, потому что уверен, что это, по крайней мере, всегда доставит вам удовольствие и успокоит вас, и это действительно так, ибо здоровье его все время хорошо. Ваше намерение ехать в Петербург ему очень приятно, он не может запретить себе надеяться, что примирение ваше с его сестрою рано или поздно завершится, и тогда он будет счастлив. Это я передаю его подлинные слова.
Что до меня, я должна извиниться перед вами, что так давно не писала, причиною тому недоразумение; я так устаю, что часто забываю половину того, что нужно сделать. С приезда в Петровский я получила от вас одно письмо, в котором вы мне пишете о болезни детей, не говоря о том, что это за болезнь. Потом я узнала, что у них был рецидив болезни; должно быть много горя и хлопот было у вас в деревне. Целую нежно, как люблю, и вас, и детей; прощайте, милая кузина. С тягостным чувством думаю я о вас, ибо понимаю, как вы несчастны во всех отношениях. Никита и Александр целуют вам руку. Я кланяюсь мадемуазель Софи14.
А.М[уравьева]
Вере Алексеевне Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №76. Л. 45–48)
6
10 декабря 1830. Петровский [завод]
Я стала писать вам реже, милая кузина, потому что это делают другие. Но сегодня Артамон поручил мне написать вам, и я с большим удовольствием берусь за перо, чтобы поболтать с вами. Муж ваш чувствует себя хорошо, он получил от вас всего одно письмо с тех пор, как вы в Петербурге; это его очень обеспокоило бы, если бы моя свекровь15 не сообщила о вас в письме ко мне. С огорчением узнала я, что еще один из ваших сыновей болен, и должно быть, серьезно, раз уж матушка говорит об этом16. Надеюсь получить письмо от вас в ближайшие дни, я уверена, что вы мне напишете о детях и расскажете, как вы их нашли после столь долгого отсутствия. Я не знала, что вы в Петербурге, и думала, что матушку вы видели в Новгороде. Мне бы хотелось, милая кузина, чтобы письмо мое было интереснее, но что я могу написать, я же действительно ничего не знаю. Артамон чувствует себя хорошо, я не обманываю вас на этот счет. Я бы очень хотела, чтобы мой муж был таким же сильным. Никита прихварывал целый месяц, и я из-за этого сильно нервничала. Теперь он, слава Богу, поправился. Прощайте, милая кузина, обнимаю вас нежно, пожалуйста, напишите и скажите мне по правде, как нашли вы матушку, хорошо ли она себя чувствует, не похудела ли она, в общем, сообщите мне подробности о ней, потому что она мне никогда не пишет о себе самой. Я забыла, что это письмо попадет ей в руки и боюсь, что она не даст вам написать мне правду. Давно уже графиня17 не писала брату.
А.М[уравьева]
500 рублей получены и доставлены Артамону Муравьеву
* Г-же Вере Муравьевой [Фраза по-русски в постскриптуме написана другой рукой]
(ИРЛИ. Ф.605. №76. Л. 49–52)
7
16 февраля 1831. Чита18
Если это вам, милая кузина, обязан Артамон письмом от брата19, то примите выражение самой живейшей благодарности; удовлетворение, им испытанное, было тем сильнее, что за последние пять лет со стороны брата не было и признаков жизни. Артамон всегда любил его, но особенно [любит] теперь, когда он дал нам столько доказательств своей привязанности. Здоровье мужа вашего хорошо, он молит Бога, чтобы милый Левушка не давал больше поводов для волнений, и надеется, что теперь он уже полностью поправился. Артамон очень благодарит за все, что вы ему обещаете, но если вы не послали ему одежды, он просит прислать, если можно, ибо он начинает чувствовать в ней нужду. Он нежно целует детей, а вам просит передать, что чувства его к вам скорее усиливаются, чем слабеют. Он передает тысячу приветов брату вашему Владимиру20, он его любит, уважает и всегда думает о нем. Он кланяется также мадемуазель Софи.
Я давно вам не писала, милая кузина, потому что это поручалось другим, и поскольку я знала, что вы получаете известия о муже, я подумала, что могу не нарушать спокойствия вашего, которым я действительно очень дорожу. Я все время слышу, что здоровье ваше не хорошо, живейшее беспокойство из-за Левушки было для вас, конечно, очень вредно, я это по себе знаю. Нежно целую вас и прошу верить в искреннюю дружбу женщины, которая всегда говорит правду.
А. Муравьева
Вере Алексеевне Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №77. Л. 1–4)
8
8 марта 1831. Петровский [завод]
Я получила письмо ваше от 20 января, милая кузина, оно доставило мне истинное удовольствие, потому что давно уже не видела я вашего почерка и думала, что вы обижаетесь на меня за мое молчание. Вы пережили зиму еще более печальную, чем предыдущие, потому что двое детей болели. Что же с маленьким Левушкой, я знаю, что он болеет, но чем? И почему это продолжается так долго? Здешние наши дети чувствуют себя довольно хорошо, у Нонушки еще режутся зубки, так что один день она здорова, другой нет, но, в общем, ничего серьезного, небольшой кашель. Это мне не нравится, потому что девочка толстая и крупная, и что с такими детьми, всегда опаснее. Она такая толстая, что это даже некрасиво, одни щеки.
Артамон благодарит вас за письмо от 21 января и просит сказать, что не напрасно он беспокоился па позапрошлой неделе, не получая от вас известий, так как теперь оказывается, что это нездоровье помешало вам написать. Он благодарит за все, что вы ему обещаете, но, поскольку [все] это прибудет очень нескоро, он просит прислать ему, если можно, табаку, хоть немного, но по почте. Он просит также одежду; я, кажется, уже упоминала вам об этом в последнем письме, но поскольку я не очень в этом уверена, рискну повторить еще раз. Артамон чувствует себя хорошо.
Благодарю вас, милая кузина, за все то приятное, что вы мне говорите о моих детях21. Вы спрашиваете, на которую [из сестер] похожа Нонушка; мне было бы очень трудно это сказать, потому что я знаю только Катиг, Лизиньке было только девять месяцев, когда я ее оставила. Нонушка определенно брюнетка, у нее большие черные глаза и очень вьющиеся волосы; у нее фамильное сходство с Катиг, но чем больше она растет, тем меньше становится на нее похожей. Это ребенок очень умный и вполне оригинальный. Малышка не похожа больше ни на кого, она похожа на крестьянского ребенка, очень толстая и очень веселая. Мой муж и Саша благодарят вас за память и передают поклон.
Прощаюсь с вами, милая кузина, ибо, как всегда, мне надо написать много писем, и я тороплюсь идти к Никите. У меня не хватает времени ни на что, день проходит в беготне, надеваю и снимаю шубу, смотрю на часы, чтобы не пропустить кормление ребенка22, нашу еду, купанье детей, вечно метаюсь, как угорелая кошка. Прощайте, нежно целую Вас. Сейчас матушка не должна более беспокоиться из-за моих родов, мне очень досадно, что это могло ее обеспокоить, что тут такого, это вполне естественно, особенно, если случалось много раз, не о чем даже и думать. Целую ваших детей. Постарайтесь хорошо себя чувствовать; правда, это трудно, когда переживаешь всякие горести, как вы. Кланяюсь мадемуазель Софи.
Я написала недавно вашему деверю Александру. Писала я ему и в прошлом году через г-жу Канкрину, по мне кажется, что он не получил первого моего письма, так как в своем письме он не упоминает о нем Артамону.
А. Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №77. Л. 5–8)
9
8 июня 1831. [Петровский завод]
Я долго вам не писала, милая кузина, во-первых, потому что у меня было слишком много огорчений, чтобы писать, а кроме того, не хватало мужества писать вам, зная, что вы переживаете. Не может быть утешения, когда страдаешь так, как вы, и так долго. Муж ваш просит сказать, что он очень опечален и несчастен из-за болезни детей и ваших волнений. Он умоляет вас поберечь силы и заботиться о своем здоровье, которое так слабо и, должно быть, еще больше пострадало в последнее время. Артамон непрестанно молит за вас Бога, а вас просит благословить за него детей. Здоровье его хорошо, я не обманываю вас, говоря это. Что касается меня, милая кузина, от всего сердца молю небо поддержать вас во всех горестях ваших; я чувствую и разделяю несчастья ваши, тем более, что знаю их слишком хорошо23, нашу еду, купанье детей, вечно метаюсь, как угорелая кошка. Не знаю, что вам сказать, у меня не хватает мужества что-либо сказать, если бы я могла с вами увидеться, я была бы очень счастлива. Целую вас, милая и добрая кузина, поверьте, что это — истинная правда — нет ни одного часа в день, когда бы вас не было в сердце моем. Нежно целую детей.
А. Муравьева
Вере Алексеевне Муравьевой
(ИРЛИ. Ф. 605. №77. Л. 9–11)
10
20 июля* [1831] [Петровский завод]
Известие о вашей болезни, милая и добрая кузина, глубоко огорчило мужа вашего, то, что вы не смогли написать ему сами, очень обеспокоило его; он умоляет вас, Бога ради, позаботиться о своем здоровье; он заранее знает, что это бесполезно, что вы будете продолжать жить, как и всегда, но он просит только сказать, что существование ваше необходимо как для детей, так и для него. Он очень благодарит добрую Софи за то, что она написала ему, просит делать это каждый раз, когда вы сами будете не в состоянии написать, [просит] писать ему подробно о здоровье всех вас. Он непрестанно молит Бога сохранить ему детей и непрестанно благо¬словляет их. Если дети больны из-за простуды, как мы могли попять из писем ваших, милая кузина, то говорят, что йод — это то лекарство, с помощью которого в наше время удается вылечивать самых тяжелых больных. Йод с йодистым калием употребляют главным образом для ванн и растираний, поговорите об этом с г-ном Рейнгольдом24, который, конечно, знает и прекрасно понимает болезнь дорогих ваших детей; это счастье, что он у вас есть, и в этом отношении я вам завидую всей душой. Артамон передает Владимиру, что тот его совершенно забыл, что не мешает Артамону любить его и бесконечно уважать. Он передает поклон всей семье вашей и нежно целует вас, и просит верить в его безгр¬ничную привязанность. Что касается меня, милая кузина, я беспрерывно думаю о вас; Нонушка недавно тяжело болела, и я представляю себе все, что вы выстрадали, когда приходилось бояться за двоих. Я видела ребенка трех-четырех лет, у которого была водянка вследствие простуды. И его вылечили, милая кузина, он окреп и жив до сих пор, ему уже больше 20 лет. Господь сжалится над вами и сохранит детей. Я нежно целую их всех троих, особенно больных. Я редко пишу вам, потому что полагаю, что другие дамы делают это, но не думайте, что причиною тому моя лень; я никогда не отказываюсь писать, но сама нахожусь в обстоятельствах иногда столь тягостных, что вынуждена пропускать почту, не написав матушке. Если бы от меня зависело, добрая моя кузина, хоть что-нибудь сделать, чтобы дать вам немного покоя. Я бы это сделала; плохо ваше житье. Целую вас миллион раз и, раз уж вы любите, чтобы вам повторяли, что любят вас, я говорю еще раз, что делаю это от всего сердца. Прощайте, Бог с вами.
А. Муравьева
Вере Алексеевне Муравьевой (ИРЛИ. Ф.605. №77. Л. 12–15)
(ИРЛИ. Ф. 605. №77. Л. 12–15)
11
14 августа 1831. Петровский [завод]
Единственное, что может хотя бы ненадолго принести вам, милая и добрая кузина, хоть малейшее утешение — это то, что Артамон чувствует себя хорошо. Я сама сообщила ему горестную весть25, как вы просили, он много плакал (одно слово нрзб.), но первое слово его было: «Слава Богу, что Вера жива!». Мысль, что он никогда больше нс увидит своего дорогого Левушку, — для него чувство повое и подавляющее. Он вас умоляет позаботиться о своем здоровье и просит передать, что вашей смерти он не переживет никогда и пи в каком случае. Он просит прислать ему как можно скорее какие-нибудь вещи, которые принадлежали милому вашему ангелу, и земли с его могилки, он сохранит все это как реликвии. Я испытываю такую боль, когда думаю о вас, милая и добрая кузина, что едва могу писать вам. Я потеряла двоих детей26, но в таком возрасте это ужасно, дай Господь вам силы вынести это, но это чудовищно. Да смилуется небо, чтобы старший ваш [сын] 27 выздоровел как можно скорее. Мне так жаль, что никого из моих нет в Петербурге, чтобы повидаться с вами и нам написать о вас. Артамон действительно здоров. Он горько жалеет о своем дорогом Левиньке, страдает за вас и умоляет писать ему с каждой почтой. Вполне естественно, что он этого хочет и просит, но я понимаю, как тяжело это вам будет первое время. Он нежно целует вас и детей и шлет свое благословение. Кончаю письмо, повторяя еще раз просьбу Артамона беречь силы и заботиться о здоровье. Я напишу еще на следующей неделе в любом случае, даже если и другие будут писать вам. Целую миллион раз. Все эти дни не могу думать ни о чем другом, кроме вас. Давно уж я страдаю за вас, но всегда у меня была некоторая надеж¬да. Что делать, милая кузина, придет время, и все вам будет возвращено, и вы вновь увидите тех, кого оплакиваете и кто счастливее нас. Нежно целую детей и мадемуазель Софи. Прощайте, прощайте. Никита целует вам руки, он тоже плакал о вас, бедняга понимает ваши мучения и тоску эту несносную.
Ее сиятельству графине Катерине Захаровне Капкрипой в Петербурге.
Для доставления Вере Алексеевне Муравьевой.
(ИРЛИ. Ф.605. №77. Л. 16–19)
12
24 августа 1831. Петровский [завод]
Милая и добрая кузина, не могу передать, что испытывает бедный муж ваш из-за постигшей вас жестокой потери. Если его горе такое жгучее, то насколько сильнее должны страдать вы. Артамон может представить себе своего обожаемого Левушку лишь маленьким, едва выговаривающим несколько слов, а вы его потеряли восьмилетним, уже можно было надеяться, что он отплатит вам когда-нибудь за все ваши заботы о нем. Этот ангел не может быть несчастным. Земная его жизнь была слишком короткой и слишком чистой, чтобы он не заслужил небесного блаженства. Но что сейчас с вами, милая бедная кузина? Если что-нибудь уравнивает ваши страдания со страданиями вашего мужа из-за общей вашей потери, то это смертельное беспокойство за вас Артамона. У ваших ног, милая кузина, заклинает он вас заботиться о своем здоровье. Чего бы он ни сделал, чтобы вы уступили его просьбе! Будьте уверены, что известие о вашей смерти повлечет за собой сразу же и его смерть, ибо пережить вас было бы [для него] невозможно. Надейтесь па Бога, он не захочет окончательно вас добить, отняв Никиту, он слишком справедлив и милостив, чтобы ввергнуть вас в отчаянье. Поцелуйте [за мужа] Никиту нежно-нежно, как и дорогого Александра, который забыл папашу и не пишет. Место, которое занял в его сердце Левинька, останется там навсегда, ибо память никогда не изгладится. На другой день по получении известия кузен служил панихиду по Левиньке, а именно 17-го в 5 1/4 часов 2 месяца после его кончины, обливаясь слезами, просил его предстательства у алтаря Всевышнего за братьев и несравненную их мать. Вот целиком и полностью и слово в слово все то, что передает вам Артамон: он нежно целует вас, как и дорогих детей. Не буду пытаться обмануть вас, милая кузина, уверяя, что муж ваш не очень грустит; он крайне опечален, это и не может быть иначе, по здоровье его, слава Богу, неплохо. Будьте уверены, что мы со своей стороны сделаем все возможное, чтобы утешить его. Но единственное настоящее утешение для него — в ваших руках, милая кузина. Если бы он мог быть уверен что вы заботитесь о своем здоровье, это бы его значительно успокоило. Я с самым горячим нетерпением жду почты, чтобы получить от вас известие. Я была довольна, увидев несколько строк, написанных вашей рукой, в письме мадемуазель Софи. Прощайте, целую вас нежно. Никита целует вам руки. Мы с ним искренне молимся за вашего Никиту (одно слово нрзб.) больного; и молим Бога оказать вам милость — увидеть его скоро в добром здравии.
Ваша кузина А. Муравьева
Ее сиятельству графине Катерине Захаровне Канкриной в Петербург. Для доставления Вере Алексеевне Муравьевой.
2 письма *
* Написано над строкой на перевернутом листе другой рукой.
(ИРЛИ. Ф.605. №77. Л. 20–23)
13
14 сентября 1831. Петровский [завод]
Ваш муж, милая кузина, чувствует себя хорошо. Он поручил мне написать, что еще на прошлой неделе послал Вам портреты детей и еще свой. Я его видела, он очень похож, только волосы у него [па портрете] не такие седые. Ваше последнее письмо крайне расстроило меня: кажется, Вы по-прежнему очень обеспокоены за Никошу28. Бедная кузина, Господь посылает Вам страшные испытания, ни с какой стороны утешения вам нету. Артамон умоляет вас заботиться о своем здоровье, — вижу, что он требует от Вас невозможного и что горе и усталость довели вас до полного изнеможения. Он очень благодарит вашу матушку29 за письмо, он понимает, что вы в состоянии написать ему лишь несколько строк, и ему лишь бы только увидеть ваш почерк, он больше и не просит.
Что я еще могу сказать, милая кузина. Глупо было бы с моей стороны пытаться утешить вас. Бывают случаи, когда утешений не существует, и ваш случай как раз такой. Всей душой разделяю ваши страдания и живо чувствую их. Люблю вас более, чем когда-либо, милая кузина. С нетерпением жду почты, чтобы узнать о вас что-нибудь. Прощайте, целую вас миллион раз и от всего сердца.
А. Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №77. Л.20–26)
14
28 сентября 1831. Петровский [завод]
Муж ваш, милая кузина, не получил писем с последней почтой, и он этим обеспокоен. Он очень благодарен вашей матушке за то, что она взяла па себя труд написать ему за вас. В дальнейшем, если здоровье ваше или детей не позволит вам написать самой, он вас умоляет попросить кого угодно написать ему несколько строк, лишь бы только он получил известие о здоровье вашем и детей. Когда вы будете читать это письмо, вы уже получите портреты детей. Хотя Артамон очень ими доро¬жил, он расстался с ними с радостью, думая о том удовольствии, которое вы испытаете, получив их. А он надеется, милая кузина, что вы выполните его просьбу и пришлете ему как можно скорее то, что он просил. Здоровье его очень хорошо, он вас заклинает успокоиться и позаботиться о своем. Он нежно целует детей и особенно вас, милая кузина. У меня нет времени, милый друг, продолжать это письмо; сегодня я написала пять писем, а ничто не утомляет меня так, как сидеть, склонившись над бумагой. Мой муж и Александр целуют вам руку. Я обнимаю вас миллион раз и от всего сердца молю Бога ниспослать здоровье вашему Никоше.
А. Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №77. Л. 27–30)
15
12 октября [1831. Петровский завод]
Артамон был очень обеспокоен, милая и добрая кузина, из-за того, что три недели не имел от вас известий, и он почувствовал большое облегчение, получив сразу два письма ваших, от 7 и 14 августа. Никошин нарыв не только не взволновал, но успокоил вашего мужа, ибо он считает, что это должно облегчить его дорогому больному главное его заболевание. Он вас просит посоветоваться с медиками по поводу употребления йода для растираний и ванн. Это лекарство, которое всегда приносило прекрасные результаты при (несколько слов нрзб.); напишите о том, что вы сделаете, в первом же письме. Он настаивает на употреблении этого лекарства. Прошло уже, кажется, месяца три, милый друг мой, как я вам писала об этом первый раз. Состояние ваше, о коем я знаю из писем мадемуазель Софи, разрывает мне сердце; бедная кузина, должно пройти время, чтобы горе ваше утихло. Артамон чувствует себя хорошо, он нежно обнимает вас и детей, благословляет их от всего сердца и пеняет несколько Александру за то, что перестал ему писать. У вдс. сейчас нет, конечно, милая кузина, ни времени, ни возможности подумать о чем-либо другом, кроме вашего больного, но поручите, пожалуйста, мадемуазель Софи послать Артамону одежду, письма. Простите, что я говорю об этом в вашем положении, у меня было намерение обратиться к К[атерине] 3[ахаровне] 30, но я не решилась, боясь, что вам это будет неприятно. Целую вас миллион раз от всего сердца. Молю Бога сжалиться над вами. Я рада, что у вас еще хватает сил, чтобы ходить иногда в церковь, ибо я в своем воображении представляю вас лежащей и не в состоянии шевельнуть ни руками, ни ногами. Мой поклон мадемуазель Софи.
Вере Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №77. Л. 31–34)
16
23 ноября 1831. Петровский [завод]
Артамон просит написать вам, моя добрая кузина, что он был счастлив узнать, что вы были на могиле Левушки31, и эта поездка, столь душераздирающая, по причинила вам вреда. Ему в этом утешении отказано навсегда, но и память об этом дорогом ребенке останется у него навсегда. Он вас умоляет ради любви к нему продолжать заботиться о своем здоровье. Он благодарит Софи за все, что она сделала и за постоянство ее дружбы. Он думал о вас 17-го. Вы доставили ему большое удовольствие, сообщив об улучшении [здоровья] Никиты. Теперь можно рассчитывать на полное его выздоровление. Саша не пишет ему больше. Он вас просит ничего не исправлять в его письмах, только тогда письма эти будут ему приятны. Он нежно целует их обоих. Сам он чувствует себя хорошо, целует вас миллион раз и умоляет продолжать писать ему регулярно. Он просит вас, милая кузина, немного дерева для обточки, цветной бумаги и картону, как в прошлом году. Мой муж целует вам руки. Обнимаю вас, милая кузина, от всего сердца и прошу верить в истинную дружбу кузины.
А.Муравьева
Вере Алексеевне Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №77. Л. 35–38)
17
4 декабря 1831. [Петровский завод]
Артамон чувствует себя хороню и благодарит вас, милая кузина, за письмо Никиты; он был очарован, увидев, как хорошо он пишет для ребенка, который болел более года, и какой твердый у пего почерк; это его немного успокоило относительно состояния его здоровья. Глухота эта пройдет, милая кузина; я понимаю, насколько это должно его огорчать сейчас. Посылаю Вам подсвечник, хочу, чтобы он всегда был у вас па глазах, не взыщите, чем богаты, тем и рады.
Артамон очень огорчен стесненными обстоятельствами, в которые вы попали в отношении [тяжебных] дел32. Рискуя вызвать ваше неудоволь¬ствие, милая кузина, я обратилась три педели тому назад к Щатерине] Захаровне] по поводу вещей, в которых нуждается муж ваш; (несколько слов нрзб.) у вас слишком много горя со всех сторон, чтобы я еще вас беспокоила, и вы, должно быть, слишком заняты, так как вот уже более года вы нс можете заниматься ничем другим, кроме детей. Нежно обнимаю вас. Н[икита] целует вам руки.
А. Муравьева
Я распечатала письмо, милая кузина, чтобы написать, что подсвечник полностью сделан вашим мужем.
Вере Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №77. Л. 39–42)
18
1 февраля 1832. Петровский [завод]
Артамон не понимает, милая кузина, почему вы три недели не получали от него известий; он был очень огорчен, что помимо своей воли причинил вам это беспокойство. Он вас умоляет не мучиться из-за вещей, в коих он может иметь нужду, он хотел бы, чтобы вы были по возможности спокойны, и его очень огорчает, что здоровье ваше находится в столь печальном состоянии. Сам он немного прихварывает последние дни, наверное, простудился. Чтобы па следующей неделе вам не остаться по недоразумению без известий о нем, я вам напишу сама хоть всего несколько строк, потому что не желания писать мне не хватает, но голова моя очень устает. Это письмо — сегодня седьмое и я уже плохо вижу. Прощайте, милая добрая кузина, сердечно благодарю за исполненное дружбы письмо, которое вы мне написали, уверяю вас, что очень чувствую дружбу вашу и дорожу ею, но я прошу не писать мне, пока вы еще в таком подавленном состоянии, это, должно быть, вас утомляет. Прощайте еще раз, обнимаю вас нежно и от всего сердца, как и милых детей ваших. Раз уж вы, к несчастью, так часто ездите на Невский33, и за моего Мишеньку поклон положите и напишите мне, есть ли камень на его могилке. Я думаю, что она около его дедушки34. Прощайте.
А. Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л. 1–2)
19
8 февраля [1832. Петровский завод]
Спешу написать вам, милая и добрая кузина, что муж ваш чувствует себя намного лучше. Ему очень нездоровилось с тех пор, как я вам писала, он сильно простудился, у него были резкие боли в пояснице, из-за которых он не мог двигаться, он от этого очень страдал, но я вас уверяю, что не было абсолютно ничего опасного. Он вас нежно целует и просит передать, что не получил от вас писем с последней почтой. Он нисколько не обижается, но умоляет окружающих вас писать ему о вас, когда вы не в состоянии сделать это сами. Милая кузина, я вас умоляю не беспокоиться за Артамона и верить, что я говорю правду о его самочувствии. Нежно целую вас и детей. Я очень утомлена перепиской и очень рада, что кончила. Целую мадемуазель Софи.
Ванга кузина А. Муравьева
Вере Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л. 3–5)
20
7 марта 1832. [Петровский завод]
Артамон чувствует себя хорошо, милая кузина. Хотя последнее ваше письмо подготовило его к несчастью, о котором он сейчас узнал, он не ожидал, что произойдет это так скоро35. Он говорит, что жизнь его бедного батюшки была тяжелой, и что Создатель вознаградит его, приняв в селения праведников, об этом он молится. Он был очень огорчен, что болезнь Александра не прошла, а изменилась. Его лишь несколько утешает мысль, что сейчас он совершенно поправился. Он очень благодарит за все, что вы ему прислали, он вес получил, все впору и хорошо, он не помнит, говорил ли вам, что еще в прошлом году он получил шнур, который просил у вас для портрета. Он нежно целует вас и детей и шлет им свое благословение, просит передать привет мадемуазель Софи и горячо благодарит ее за всю дружбу к вам; оп просит се всегда писать ему о вас, когда вы не можете сделать этого сами.
У Артамона не осталось никаких следов простуды, уже три недели он себя чувствует вполне хорошо. Я вас целую, моя добрая кузина Вера. Письмо мое коротковато, потому что я уже написала шесть и очень устала. Никита и Алекс[андр] целуют вам руки. Мне очень досадно, что ни одна из моих сестер не может вас повидать, чтобы мне о вас написать. Вы, наверное, вспоминаете Петербург. Целую ваших дорогих мальчиков и прошу передать привет мадемуазель Софи.
А.М[уравьева]
Кланяюсь Вашему доброму Рейнгольду
Вере Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л. 6–9)
21
21 марта 1832. [Петровский завод]
Ваш муж, милая кузина, получил ваше письмо от 4 февраля и, хотя известия, которые вы ему сообщаете о детях, доставили ему много огорчений, он был счастлив видеть ваш почерк и очень вам признателен за письмо. Бедная кузина, нет ни одной из нас, судьба которой не была бы в тысячу раз лучше вашей. Артамон Вас умоляет не предаваться отчаянью, помнить, какое слабое у вас здоровье и как мало сил, и насколько необходима жизнь ваша для детей и для него. Что же с Александром, который всегда так хорошо себя чувствовал? Я уверена, милая кузина, что он полностью поправится к весне. Муж ваш, слава Богу, чувствует себя хороню, по крайней мере в этом отношении вы можете быть спокойны. Что касается меня, я чувствую себя плохо, и это меня огорчает, потому что я никогда не отличалась терпением и никогда в жизни не болела. Но что это значит по сравнению с болезнью детей, я совершенно уверена, что все, что со мной случается — лишь плата за мою маленькую Нинон. Никита и Александр целуют вам руки. Я вас обнимаю от всей души, милая и добрая кузина, и прошу верить, что нет дня, когда сердце мое но истекало бы кровью за вас. Пришлите мне, пожалуйста, свой адрес. Вы говорите, что через Москву вы получаете [письма] на два дня позже; я это хорошо понимаю, но что делать? Сегодня я адресую это письмо К[атерине] 3[ахаровне] для передачи вам, напишите, правильно ли я поступаю и (одно слово неразб). Еще раз целую вас и милых детей. Артамон целует вас всех троих от всей души, и он отдал бы все на свете, чтобы сделать вас немного счастливее.
Ваша кузина Л. Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л. 10–13)
22
4 апреля 1832. [Петровский завод]
Артамоп, милая кузина, был очень счастлив, что подсвечник его работы доставил вам удовольствие; он просит передать, что вы никогда не сможете представить себе всей глубины привязанности его к вам. Вы всегда в памяти его, мысли его всегда направлены на вас и детей ваших. Оп надеется, что Господь сжалится над вами и пошлет здоровье Никоше. Я не знаю, милая кузина, откуда у моей свекрови эти известия, но в последнем письме она мне сообщает, что это просто чудо, насколько ваш Никита чувствует себя лучше по сравнению с прошлым годом; это позволяет мио надеяться, что за лето он полностью поправится. Мне пишут только, что вы чрезвычайно похудели, но будьте спокойны, я ничего не скажу об этом вашему мужу. Артамон благодарит Бога, что Александр здоров. Он очень признателен мадемуазель Софи за письмо и за все подробности, которые она ему сообщает о детях. Где вы будете летом, милая кузина? Я полагаю, что вы сделаете все возможное, чтобы ради здоровья детей провести его в деревне недалеко от Петербурга. Я уверена, что теплый климат им был бы очень и очень полезен, но это лишь мое собственное мнение, нс обращайте на него внимания. Артамон нежно целует вас и детей и посылает всем благословение. Я тоже вас целую, милая кузина, от всего сердца.
А. Муравьева
Артамон чувствует себя хорошо.
Графине Канкриной в Петербург
Для доставления Вере Алексеевне Муравьевой 18 апреля [1832. Петровский завод] Из-за Байкала, милая и добрая кузина, Артамон не получал от вас известий уже три недели, и, хоть он и знает, что море тому причиною, это продолжает его огорчать. Известия, которые вы ему сообщили о Никите, очень его беспокоят, особенно продолжительность болезни внушает опа¬сения, и он не перестает горячо молиться о возвращении его здоровья, зная, что только в этом случае успокоится бедное сердце ваше. Он обнимает вас и детей от всей души и шлет свое благословение. Артамон чувствует себя хорошо, слава Богу, несмотря на все огорчения из-за печального положения вашего и болезней детей.
Прощайте, милая и добрая кузина. Муж ваш просит поздравить его сестру с праздником Пасхи36, а также и мадемуазель Софи. Нежно целую вас, тороплюсь написать адрес, так как боюсь опоздать с письмами. Муж мой целует вам руки.
Вере Алексеевне Муравьевой
в С.-Петербурге*
* Написано другой рукой
ИРЛИ. Ф.605. №78. Л. 36–38)
24
2 мая 1832. Пет[ровский завод]
Уже две недели, милая и добрая кузина, Артамон не получал от вас вестей, но и никто из нас не получал на прошлой неделе, не было писем никому. Ваш муж ждет письма с живейшим нетерпением, он очень беспокоится за Никошу, потому что последнее письмо ваше не было обнадеживающим. Все что он может сделать — это молить Бога за своего больного, и чтобы он дал вам силы вынести все горести, которые вас гнетут. Артамон чувствует себя хорошо, слава Богу, нежно целует вас и детей и шлет свое благословение. Прощайте, милая и добрая кузина, целую вас, как люблю, то есть очень крепко. Мой муж целует вам руку.
Ваша кузина А. Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л.14–15)
25
23 мая 1832. Пет[ровский завод]
Ваш муж, милая и добрая кузина, получил два ваши письма от 18 и 24 марта. Вы легко можете себе представить, что он испытал, читая их. Хотя вы описываете ему состояние Никиты без особых подробностей, он ясно видит (одно слово нрзб.) опасность, в которой находится его дорогое дитя. Сейчас, когда я пишу, он говорит, что, может быть, Господь вернул его вам, но очень грустно ждать два месяца, чтобы узнать это. Ваш муж в отчаянии от всего того, что вам приходится переносить, и от мучений, которые вы терпите вот уже два года. Он умоляет вас быть покорной Провидению, милая кузина, он надеется, что Господь сжалится над вами и ниспошлет выздоровление дорогого вашего больного. Артамон передает, что он чувствует себя хорошо, нежно целует вас, благодарен вам несказанно за регулярность, с которой получает письма ваши, ибо он понимает чего стоит вам писать, как измучены вы и душевно и физически. Он целует и благословляет детей, особенно милого больного, благодарит мадемуазель Софи за все ее заботы о вас и о детях, целует ее как сестру. Прощайте, милая и добрая кузина, не пишу ничего о себе, вам не до кого. Ваша навсегда.
А. Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л. 16–18)
26
5 июня [1832. Петровский завод]
Милая, добрая кузина, Артамон чувствует себя хорошо, он с покор-ностью переносит новое несчастье, ниспосланное вам Провидением. Он сразу же понял из последнего вашего письма, что все кончено37, он об этом узнал в тот же день из писем моей сестры38 и г-жи Уваровой39. Он очень огорчен и очень беспокоится о вас; он боится, что вы не выдержите столько горя. С последней почтой он не получил от вас известий, и это плохой знак. Милая кузина, позаботьтесь о своем здоровье. Муж ваш горячо желает, чтобы вы уехали из Петербурга, он был бы спокойнее, если бы знал, что вы в Москве; он не хочет, чтобы вы ехали в деревню: все воспоминания, которые бы там на вас нахлынули, были бы слишком ужасны для вас. Я вас уверяю, что здоровье мужа вашего не пошатнулось, но это последнее несчастие его раздавило, и особенно он мучается за вас, плачет и говорит, что Вера не переживет. Он не передает вам никакого утешения, потому что знает, что в вашем положении его не существует. Он вас обнимает и целует вам руки миллион раз, со всей нежностью сердца своего. Он благословляет вас и Александра. Милая кузина, не пишу вам о сочувствии моем, будь я в России, где бы то ни было, я бы к вам приехала. Целую вас. Попросите мадемуазель Софи написать, пусть кто-нибудь сообщает о вас регулярно, ибо теперь, когда почтой не приходят письма от вас, это как кинжал для Артамона.
Ваша кузина А. Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л. 19–20)
27
13 июня [1832. Петровский завод]
Артамон получил, милая и добрая кузина, письмо, в коем вы ему объявляете о несчастии вашем. Он был рад увидеть ваш почерк. Спокойствие ваше испугало его более, чем если бы все письмо выражало отчаянье. Он смертельно боится за вас и очень удивлен тем, что вы смогли выдержать такие ужасные страдания. Он вас просит сохранить себя ради бедного вашего Александра, который нуждается в вас, бедный мальчик, и не виноват в потере двух других ангелочков. Судя по тому, что пишет о нем г-жа Уварова, это должно быть, очень хороший мальчик, весьма чувствительный и очень к Вам привязанный. Артамон Вам обещает, что, пока Вы живы, он сделает все на свете, чтобы сохранить свою жизнь, а если вы дорожите его жизнью, то позаботитесь о своей. Письмо мадемуазель Софи растерзало ему душу, он плачет, как ребенок, представляя себе все, что выстрадал его дорогой мальчик; он от этого страдает еще больше, но вы, милая кузина, вам нет легче*
Артамон был бы так доволен, если бы вы решились оставить Петербург на некоторое время; он не смеет на этом настаивать, но вы не представляете себе, каким утешением ему было бы знать, что вы находитесь в другом месте. Он вас целует миллион раз от всей души, благословляет вас, просит нежно поцеловать за него бедного Сашу и не покидать этого ребенка. Обнимаю вас, милая кузина. Думаю о вас с горечью; по сравнению с вами я — в раю.
Ваша кузина А. Муравьева
(ИРЛИ. Ф. 605. № 78. Л. 21–23).
*Так в оригинале.
28
25 и [юля] 1832 [Петровский завод]
Артамон просит сказать вам, милая и добрая кузина, что он получил ваше письмо от 26 мая, которое он ждал с живейшим нетерпением, потому что на прошлой неделе вы ему не писали. Мысль о вашем душевном и физическом состоянии причиняет ему самую жестокую боль; он говорит, что он столь несчастен, что немногие могли бы выдержать такое состояние. Он молит Провидение не наносить последний удар, который ему угрожает. Он видит с горестью, что состояние ваше нисколько не улучшается, не решается ни утешать вас, ни просить придти в себя, потому что хорошо знает, что в вашем положении всякие мольбы — лишь слова, брошенные на ветер. Все, что он может сделать, это молиться за вас. Чувствует он себя хорошо, нежно целует вас и дорогого Александра и просит Вас сохранить к нему нежность. Я вас целую от всей души, добрая моя кузина, и благодарю за то, что при всех своих горестях вы еще помните обо мне и сохранили дружбу ко мне; поверьте, милая кузина, что я к этому очень чувствительна и прошу не забывать меня в молитвах ваших.
Ваша кузина А. Муравьева
Артамон Захарович просит меня, Софья Ивановна поблагодарить вас от его имени за все, что вы ему пишете о жене в последнем письме вашем. Он очень беспокоится за Веру, боится, что она не перенесет всего, что выпало ей на долю. Он вас умоляет ради Саши и ради него заботиться о ней так, как это делал бы он сам, если бы был дома. Когда кузина не в состоянии написать ему сама, он вас просит делать это за нее или поручать это Саше; он говорит, что несколько слов для него достаточно, ибо ему очень тяжело не получать известий. Ему очень хочется иметь портреты своих детей, он их просил уже, кажется, раза три, а также какие-нибудь предметы, им принадлежавшие. Небом заклинаю вас, милая и добрая Софья Ивановна, не медлите, выполните его желание, ибо он ждет всего этого с самым большим нетерпением. Он просит вас передать от него привет Владимиру и сестре, которая, видно, совсем его забыла. И вам он шлет сердечный привет.
Преданная Вам А.Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л.39–41)
29
11 июля 1832 [Петровский завод]
Милая кузина, с чувством живейшей благодарности получил Артамон письмо Ваше от 11 мая. Он понял, чего вам стоило написать ему это письмо и что вы это сделали лишь для того, чтобы не оставлять его на целую неделю в самой жестокой неуверенности. Он умоляет вас продолжать регулярно сообщать ему о себе, он беспокоится, когда по видит вашего почерка, он просит меня написать вам все, что только можно, самое нежное. Здоровье его хорошо, он благодарит вас за деньги, которые вы ему недавно послали и которые он получил. Он обнимает дорогого Александра и просит его писать ему несколько строк обязательно каждые две недели, вас он просит передать от него привет доброй Софи; он обнимает вас миллион раз, целует руки. Я тоже целую вас, милая кузина. Дай Бог вам сил обрести хоть на несколько мгновений спокойствие, ибо что касается счастья, то я понимаю, что оно уже не может существовать для вас, а потеря ваша слишком жестока, чтобы забыть ее когда-либо. Если г-жа Уварова в Петербурге, скажите ей, что (несколько слов нрзб.)* целую и прошу писать. Ваша сердцем и душой
* Конец письма залит чернилами.
А. Муравьева
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л. 25–27)
30
8 августа 1832. Петровский [завод]
Ваш муж, милая и добрая кузина, получил письмо мадемуазель Софи от 3 июня, в котором вы ему пишете несколько слов. Вы не представляете его благодарности за заботу вашу - сообщать о себе каждую педелю. Он не претендует на то, чтобы вы писали много, просит лишь несколько слов, даже меньше, чем вы ему написали последний раз; он заклинает только, чтобы это было регулярно. Артамон нежно обнимает Сашу и просит передать, что его очень огорчает, что тот ему не пишет. Муж ваш очень страдает из-за вашего здоровья, очень его беспокоят большая слабость ваша и состояние нервов; все, что пишет об этом мадемуазель Софи, весьма тревожно. Никогда еще те четыре месяца, которые должны пройти до получения ответа, не казались ему столь тягостны, как сейчас, когда он хотел бы предупредить вас против железистых ванн, которые в вашем состоянии могут быть только вредны, в то время как теплые ванны, умеренные моционы и воздух будут весьма полезны. Муж ваш хотел бы, чтобы вы консультировались не с Арндом40, но с Рейнгольдом или с любым другим медиком новой школы, ибо нервные болезни требуют очень осторожного лечения. Все, что я могу сказать со своей стороны, милая кузина, это что тут две из наших дам принимали железистые ванны для успокоения нервов, и от этого им стало очень плохо. Мне тоже их посоветовали после рождения Ноно, но это так плохо на меня подействовало, что я выбросила в окно все свои железные шарики. Артамон благодарит мадемуазель Софи за китайку, которую он получил. Он вас нежно целует и не перестает молить Бога за вас и за сына. Прощайте, милая и добрая кузина, целую вас миллион раз со всею нежностью души моей.
Графине Канкриной в Петербург
Для доставления Вере Алексеевне Муравьевой
(ИРЛИ. Ф.605. №78. Л. 32–35)
31
19 сентября 1832. [Петровский завод]
Ваш муж говорит, милая и добрая кузина, что не знает, как упросить вас писать ему регулярно. Он три недели не получал от вас вестей. Зная, что вы больны и какая у вас слабость, он испытывает ужасный страх. Он просит вас, однако, не думать, что он столь уж неразумен, что требует, чтобы каждый раз ему писали именно вы. Если Александр или мадемуазель Софи напишут ему хоть слово, он будет более чем доволен. Он глубоко переживает, что его забыла сестра, но говорит, что это ничто по сравнению с тем, когда не получает с почтой вестей от вас. Здоровье его хорошо, а что до нравственного состояния, то оно тяжелое, иначе и быть не может. Он постоянно молится за вас и Александра, которому просит передать от его имени, что он требует, чтобы тот писал отцу каждый раз, конца маменька и Софи не смогут этого сделать. Артамон очень раздосадован, что г-жа Уварова в деревне, потому что он дал ей много поручений, бесконечно важных для него, о которых он вам не решается говорить, боясь разбередить ваши раны и горе.
Я тоже очень беспокоилась о вас, милая кузина, ибо еще не было случая, чтобы вы не писали три недели. Если вы иной раз не получите известий из Петровского, пусть это вас не беспокоит: ведь я не одна пишу и никогда не знаю точно, получили ли вы известие отсюда. Но, если бы, упаси Боже, ваш муж заболел, я бы ни у кого не спрашивала, написала бы сама, как обещала, и написала бы всегда правду. Несмотря па все несчастия, которые он пережил, здоровье его всегда было хорошим, только этой зимой, как я вам уже писала, у него была сильная простуда, которая не оставила никаких последствий. Целую вас, милая кузина, со всей нежностью моего сердца. Заставляйте, пожалуйста, Александра писать отцу, это для него крайне важно и доставит ему большое удовольствие. Прощайте, дай вам Бог силы физические и особенно душевные, чтобы вынести все то, что суждено вам вынести. Целую Александра. Кланяюсь мадемуазель Софи. Мой муж и деверь целуют вам руки.