В. П. Острогорский. Из истории моего учительства (отрывок)

Осенью 1858 г., в начале сентября, встретил я в университете одного из моих товарищей по первой гимназии С-цына, бывшего уже на втором курсе, камералиста.

^{В. П. Остргорский.}

Поздоровавшись со мной, он тотчас же спросил меня, где я бываю, в каком «кружке» принимаю участие, и на ответ мой, что, кроме одного С-на, товарища по третьей гимназии. благополучно выдержавшего экзамен в университет, да еще двух-трех из новых знако­мых студентов, не вижу никого и ни в каком кружке не участвую, рассказал мне, что существует, мол, прекрасный кружок у некоего, приехавшего из Москвы, кандидата Московского университета, ученика Грановскаго, М-скаго, у которого собираются еженедельно по субботам, и куда он, Ск-цын, и введет меня в ближайшую же субботу. Таким образом, в самом начале моего пребывания в университете, очутился в кружке и я сам, а затем и мой друг С-н, и, кажется, трое из знакомых студентов. Кружок этот, во главе которого стоял М-ский, самый из нас старший и образованный, собирался в большой меблированной комнате, на Конюшенной, еженедельно и состоял человек из четырнадцати-­пятнадцати, не только нас студентов разных фа­культетов (филолог был один я), но и двух юных флотских офицеров, братьев Стр-ских, ходивших слушать лекции в университете, одного даже гусарского полковника Кр-скаго, декабриста Цебрикова, и еще двух-трех молодых людей, помнится, уже где-то служивших. Цель кружка, на собраниях которого, за все время его существования, абсолютно не допускалось никакого угощения, кроме чая с булками или бутербродами, была до­вольно неопределенная и скромная: просто сходить­ся вместе и поговорить обо всем, что кого инте­ресует, поделиться новостями, каких в то оживленное время было и в обществе, и в универ­ситете довольно, знакомиться сообща с текущей журналистикой и, путем рефератов по разным вопросам и сообщений о прочитанном, взаимно дополнить свое образование. Подписывались мы вскладчину на журналы, которые и разбирали по рукам, каждый из нас докладывая обо всем на­иболее интересном в области критики и статей политических и экономических, что давало повод к горячим разговорам и спорам, незаметно втягивая всех в интересы общественные и ставя au courant того, чем интересовалась тогда вся мыслящая Россия, приступившая к величайшим ре­формам Александровского царствования. Этим жур­налам, а также и другим выдающимся сочинениям того времени, в которых сказывалось много сво­бодного критического ума, остроумия, глубины, любви к человечеству и родине, обязан я,  думаю, мои товарищи по кружку своим общественным и по­литическим развитием, возбуждением духовных интересов и развитием способности подводить част­ные явления жизни под общее, сравнивая жизнь нашу с жизнью образованной Европы. Много, конечно, было высказываемо в кружке незрелого, наивного; не мало в нас, юнейших членах, воз­буждалось в высшей степени комичных либераль­ных споров; много говорилось парадоксального, но нужно признаться, что более зрелые из нас, как М-ский, напр., умели охлаждать неумеренный пыл расходившейся юности, направлять и разрешать все эти споры, указывая на практическую жизнь и науку, к которой и призывали нас для более определенного и правильного обоснования наших мыслей. Многие из нас, именно благодаря кружку, принимались за серьезное чтение в области исторических и политических наук. А такое живое, свободное обсуждение всяких вопросов, подсказанное кружком чтение, в связи с лекциями профессо­ров, особенно Кавелина и Спасовича, должны были способствовать нашему развитию и общему подъему нравственного духа. А сколько и умных речей, спокойно философских, трезво правдивых, проникнутых горячим убеждением, самой теплой любовью к родине и желанием ей добра, слыша­ли мы, юноши, в этой скромной комнате наше­го, прямо говорю, руководителя П. В. М-скаго. И ни малейшего педантизма, ни чопорной сухости, ни щекотливого мелкого самолюбия — ничего этого не было в нашем кружке, где почти все, не смотря на разницу лет и положения, очень скоро уже были между собою на «ты», и образовали самое тесное, особое, товарищество, не исключавшее, как и в самом университете, поддержки друг друга не только нравственной, но, в случае нужды, напр., болезни, лишения работы и т. п., как ни были мы бедны, и материальной. Скажу прямо, что наш кружок был для нас, студентов, едва сошедших с гимназической скамьи, истинным благодеянием. Не говоря уже о том, что для нас, лишенных семьи, общества, он был желанным отдыхом и разумным, бодрящим, развлечением, которого ждали мы, как праздника, от субботы до субботы; он был для нас настоящей школой общественности, нравственным контролем над нашими соб­ственными поступками, так сказать, маленькой публичной школой упражнений в живой речи, что для меня, как будущего учителя, было очень важно,— школой критики, благородного остроумия и нивелировкой разнородных, иногда дурно воспитанных, характеров. Всего же важнее то, что, за все вре­мя существования кружка, все мы незаметно проникались жаждой полезной деятельности общественной, честного служения, со временем, лучшим инте­ресам родной земли. Прямо скажу: не попади я, наивный романтик, с гимназической скамьи, кроме университета, в этот кружок, столкнувший и сблизивший меня на всю жизнь со многими лучшими людьми, я не знаю, что бы из меня  вышло. На примере этого нашего кружка видится мне ясно, какое значение имеют подобные кружки при высших учебных заведениях у нас в России, где юноша так часто выходит из гимназии очень мало развитым, и, предоставленный сам себе, так скоро затеривается в омуте пошлости, а то и погибает, или вносит в свою последующую деятельность одну рутину и апатию.

Говоря о кружке, не могу не сказать нескольких слов о трех интересных личностях, произ­водивших на меня сильное впечатление, хотя кру­жок наш посещали они только в первый год, и отличались не столько серьезностью речей, сколько оригинальностью вообще своего положения и характера.

… Третий, так сказать, более случайный, член кружка, был красивый, седой, как лунь, декабрист Цебриков. Блестящий гвардейский прапорщик, с французским воспитанием, блиставший в двадцатых годах в Петербурге в великосветских гостиных, он имел к делу декабристов прикосновение самое незначительное, но,  тем не менее, был разжалован в солдаты, и много лет прослужил в сибирских линейных баталионах рядовым, храбро сражался с горцами на Кавказе, за что и получил солдатского Георгия, которого носил всегда в петличке, а затем, про­щенный Императором Александром II, по восше­ствии его на престол, явился в Петербург, в самый разгар всеобщего возбуждения нашего общества в пятидесятых годах. Этот человек был в кружке элементом совсем особенным, и, окруженный в наших глазах некоторым, так сказать, ореолом «мученичества», пользовался всеоб­щим вниманием и уважением. Начать с того, что меня, никогда не видавшего светского хорошего общества, поражали его необыкновенно мягкие, изящные манеры, самый его голос, очень приятный, ласкающий, проникавший в душу, его плавная, красивая речь с примесью французских фраз, чувство благородного сознания собственного достоинства, но без резкости и самохвальства или надутой гордости, всегда столь неприятных собеседнику, какая- то примирительная гуманность в суждениях, и особенно симпатичное отношение к нам,— молодежи, которую он называл своими друзьями (mes amis). Сколько пережил этот старик! — думалось мне,— и каким славным, добрым, изящным, сохра­нился, не озлобившись, не загрубев, не потеряв ни вкуса к жизни, ни веры в нее и в юную Россию, философски относясь к пережитому. Эта личность несомненно оставила во мне известный хо­роший след, и сохранилась в моей памяти полною своеобычной прелести доброго, симпатичнейшего человека, обнаруживавшего, не смотря на все пережитое, лучшие стороны хорошего воспитания.

Какую же роль играл этот человек в кружке? Старик посещал нас не часто, но всякий раз, когда он к нам являлся, его сажали на почетное место, на диван, перед круглым столом, стараясь всячески вызвать на рассказы о прошлом. Из вышедшей с Высочайшего соизволения известной книги барона Корфа — «Восшествие на престол Императора Николая I» мы уже знали кое-что о декабристах, а рассказы об их сибирской жизни уже давно ходили в обществе. И старик, подзадориваемый нашим вниманием, много раcсказывал нам и о своих, наиболее известных то­варищах по судьбе, кн. Трубецком и Волконском, и их героических женах, о которых потом читали мы в задушевных песнях Некрасова о русских женщинах; рассказывал о солдатской своей службе и о русском солдате, его выносливости, храбрости и простодушном незлобии, о далекой глухой Сибири, о своеобразной жизни и суровой природе этого ссылочного, полудикого, края. Может быть, во всех этих рассказах, тоже было много и приподнятого, прикрашенного, как и в рассказах милого полковника, но такой задушевностью веяло от них, такие новые, неведомые и неподозреваемые мною, миры раскрывали они предо мною, что на всю жизнь остались в моей памяти. И, что замечательно, во всех этих рассказах и полковника, и Табенского, и этого маститого георгиевского кавалера, всегда слышалась нотка гуманности, в смысле любви к человеку вообще и благородного патриотизма, в смысле желания материального и духовного блага, счастья родной стране.

Таким-то образом эти три лица своею своеобразностью и рассказами сильно повлияли на меня, юношу, наталкивая мысль на многое, о чем ранее никогда и не думалось, и, вообще, вносили в кружок оживление и некоторый подъем духа.