Н. М. Сатин
Осенью 1 этого года (1837) в Ставрополе ожидали государя Николая Павловича. Под самым городом расположился лагерем генерал Засс, известный тогда на Кавказе под именем «храброго генерала». Он командовал летучим отрядом, который употреблялся для быстрых, неожиданных нападений на разные провинившиеся аулы. Под Ставрополем, кроме его отряда, палатку Засса окружала пестрая толпа депутатов от разных племен мирных горцев, которых он должен был представить государю. Их скачки, стрельба и другие военные игры представляли живую и оригинальную картину, которою мы часто ездили любоваться; к тому же и Засс был веселый, честный немец, и мы часто пользовались его гостеприимством.
Однажды мы у него завтракали. Завтрак уже кончился, и мы сидели за стаканами кахетинского в веселой дружеской болтовне. Взошел адъютант и, подавши Зассу пакет, объявил, что привезли из Сибири шестерых разжалованных в солдаты.
«Это декабристы! — сказал Засс, — просите их сюда». Через несколько минут в палатку вошли шесть человек средних лет в полудорожных костюмах и несколько сконфуженные. Но Засс тотчас ободрил их; он принял их не как подчиненных, а как товарищей. Подали еще вина, и скоро разговор сделался общий и оживленный.
Эти декабристы были: Нарышкин, Лорер, барон Розен, Лихарев и поэт, князь Александр Одоевский. Фамилию шестого теперь не могу припомнить 2. Наследник Александр Николаевич в бытность свою в Сибири исходатайствовал им у государя, как милость, быть переведенными на Кавказ солдатами. Впрочем, они впоследствии не раскаялись в этом, потому что не несли никакой службы, а жили очень спокойно, а иногда даже и весело. Один только несчастный Лихарев попал к какому-то греку, полковнику Пулло, который заставлял его нести солдатскую лямку.
«Несмотря» на 12 лет Сибири, все они сохранили много жизни, много либерализма и мистически религиозное направление, свойственное царствованию Александра I. Но изо всех веселостью, открытой физиономией и игривым умом отличался Александр Одоевский. Это был действительно «мой милый Саша», как его прозвал Лермонтов в своем известном стихотворении на смерть Одоевского. Ему было тогда лет под 40; но он казался гораздо моложе, несмотря на то, что был лысый. Улыбка, не сходившая почти с его губ, придавала лицу его этот вид юности. Жаль, что его стихотворения до сих пор не изданы, — они разбросаны в старых альманахах и журналах, а многие и вовсе не были напечатаны. В них нет могучего таланта Пушкина или Лермонтова, но много задушевного и теплого.
Попировав у Васса, я и Майер отправились провожать наших новых знакомых до гостиницы, в которой они остановились. Между тем пошел сильный дождь, и они не хотели отпустить нас. Велели подать шампанского, и пошли разные либеральные тосты и разные рассказы о 14-м декабря и обстоятельствах, сопровождавших его. Можете представить, как это волновало тогда наши еще юные сердца, и какими глазами смотрели мы на этих людей, из которых каждый казался нам или героем, или жертвой грубого деспотизма!
Как нарочно, в эту самую ночь в Ставрополь должен был приехать государь. Наступила темная осенняя ночь, дождь лил ливмя, хотя на улице были зажжены плошки, но, заливаемые дождем, они трещали и гасли, и доставляли более вони, чем света.
Наконец около полуночи прискакал фельдъегерь, и послышалось отдаленное «ура». Мы вышли на балкон; вдали, окруженная горящими (смоляными) факелами, двигалась темная масса. Действительно в этой картине было что-то мрачное.
— Господа! — закричал Одоевский. — Смотрите, ведь, это похоже на похороны! Ах, если бы мы подоспели...!
И, выпивая залпом бокал, прокричал по латыни:
— Р...! 3
— Сумасшедший! — сказали мы все, увлекая его в комнату, — что вы делаете?! Ведь вас могут услыхать, и тогда беда!
— У нас в России полиция еще не училась по-латыни, — отвечал он, добродушно смеясь.
Лишь к утру расстались мы уже не простыми знакомыми, а почти друзьями и расстались с иными навсегда. Лишь Нарышкина и Одоевского привелось мне снова встретить на следующее лето в Пятигорске, на водах. Прочих же я потерял из виду...
Постоянно посещали нас еще два солдата, два декабриста: Сергей Кривцов и Валериан Голицын. Первый добрый, хороший человек, далеко ниже по уму и выше по сердцу своего брата Николая, бывшего воронежским губернатором. Второй — замечательно умный человек, воспитанник иезуитов; он усвоил себе их сосредоточенность и изворотливость ума. Споры с ним были самые интересные: мы горячились, а он, хладнокровно улыбаясь, смело и умно защищал свои софизмы, и большею частию, не убеждая других, оставался победителем.
Несмотря на свой ум, он, видимо, тяготился своею солдатскою шинелью, и ему приятно было, когда называли его князем. В этот же год произвели его в офицеры, и он не мог скрыть своего удовольствия — надеть снова тонкий сюртук, вместо толстой шинели.
Позднее, зимой, к нашему обществу присоединился Лермонтов...