Статья о Рылееве так меня заинтересовала, что я, хоть кое-как и как попало, спешу набросать несколько мыслей об этом человеке и пр. Начну сначала и по цифрам.
1
С Рылеевым я был знаком. Он был членом Вольного российского общества (Соревнователи просвещения и благотворительности тож), где я был президентом и где Пушкин, вся лицейская дружина и всего человек до сорока заседали каждую неделю в доме Войвоцы. Познакомясь с доброю, любезною женою Рылеева, я крестил у них сына и всегда был почитателем прекрасного (по моему мнению) таланта моего кума — таланта всегда энергичного, всегда подлепленного огнем[1].
2
Рылеев (я помню это время) был в Острогожске, где познакомился с братом моим Григорием и где ему было так хорошо![2] — Там бы ему, голубчику, и оставаться... и ничего бы и не было!!., а то сам, вопия и степя, потянулся опять в Петербург и — запутался. Он был человек с сердцем, но голова не была довольно холодна! — Да надобно ведь знать и то время! Если рыбу, разгулявшуюся в раздольных морях, засадят в садок, и та всплескивает наверх, чтоб вздохнуть вольным божьим воздухом — душно ей! И душно было тогда в Петербурге людям, только что расставшимся с полями побед, с трофеями, с Парижем и прошедшим, на возвратном пути, чрез сто триумфальных ворот почти в каждом городке, на которых на лицевой стороне написано: «Храброму российскому воинству», а на обратной: «Награда в отечестве!» — И эти разгулявшиеся рыцари попали в тесную рамку обыденности, в застой совершенный, в мопотонию томительную, в дисциплину Шварца и проч. Ну вот и пошли мечты и помыслы...
3
Рылеев, как жаль, как и многие тогда, сам на себя наклепывал! Все из того, чтоб как-нибудь да выплеснуть — выказаться из садка! Совсем он не был обжора, а пишет к Булгарину: «Я обжираюсь и проч.!» Это, тогдашняя черта, водилось и за Пушкиным: придет, бывало, в собрание, в общество и расшатывается. «Что вы, Александр Сергеевич!» — «Да вот выпил 12-ть стаканов пуншу!» А все вздор, и одного не допил! А это все для того, чтоб выдвинуться из томящей монотонии и глухой обыденности и хоть чем-нибудь да проявить свое существование. Хотели воли, поля и деятельности. — Но Рылееву эта привычка нахватывать на себя дорого обошлась! Мне сказывали, что он и пред тайным судом будто выговорил: «от меня все зависело! — Я все мог остановить и всему дать ход!» А мне и теперь кажется, что этого не было: не заметно было его особенного влияния никакого! — И 14-го числа, когда еще можно было ходить около каре, из которого вытягивался В. К. Кюхельбекер, я увидел Рылеева, в старом фраке, смирно стоявшего в стороне. Он подошел ко мне и сказал: «Смотрите, что затеяли! вышли на голую площадь и думают устоять — есть ли тут толк?!"[3]
4
А «Думы» Рылеева ведь вышли с большим блеском и наделали много шума! — Должно заметить, что до того времени никто не продавал своих пьес: даром отдавали в журналы, и первый Воейков заплатил за «Думу» Рылеева 100 р. ассигнациями. После и Пушкин стал брать по червонцу за стих — и пошли[4].
5
Ну, как я смеялся! вышла пословица: «и на вас, мудрецов (все достающих, все изведывающих), случилась проруха!»: пьеса «Не слышно шуму городского и пр.!» отнюдь не Полежаева и нисколько не Рылеева! Это просто одного моего знакомого, и в ней (в печати) недостает иного куплета. Она написана точно под землею, но как выскользнула на свет, попала в Киев, положена там на ноты и распевалась по разным местам[5].
6
А Серафимы Тепловой стихотворение обошлось ведь не совсем даром: брат Сергей Николаевич просидел за него сутки под арестом, пока объяснилось, что дело шло с покойном друге сочинительницы[6].
9 января 1871 г.
Ф. Н. ГЛИНКА
Библиографические сведения о Ф. Н. Глинке см. в т. 1 с. 449-451 наст. изд.
Мемуарные заметки Глинки о Рылееве написаны в связи с публикацией в «Русской старине» (1871) рукописных материалов, переданных 14 декабря 1825 г. Рылеевым на сохранение Булгарину.
Во вступительной заметке редактора указывалось: «...в числе пробах бумаг литературного архива Ф. В. Булгарина — поступило довольно значительное собрание подлинных бумаг Рылеева. Сохранением как их, так равно и многих других немаловажных материалов — русская литература обязана покойному Ф. В. и его почтенным сыновьям Б. Ф. и В. Ф. Булгариным. Собственно рукописи Рылеева состоят из его писем, а главное — из черновых набросков его стихотворений (...) Из этих произведений особенно замечательны «Думы» Рылеева. Помимо их литературного значения, они имеют для «Русской старины» и исторический интерес (...) Весьма любопытно при этом проследить, какою стороною государственной или общественной деятельности и какими нравственными качествами наиболее типические представители разных эпох русской истории воздействовали на творческую фантазию поэта" (РС, 1871, т. III, январь, с. 64-65). (О судьбе рылеевского архива см.: Оксман Ю. Г. От редактора, — В кн.: Рылеев К. Ф. Полн. собр. стихотворений. Л., 1934, с. V-X). П. А. Ефремов подготовил рукописи Рылеева к печати. Эта публикация взволновала Глинку, близко знавшего Рылеева и хорошо знакомого с его творчеством. Жанр критических заметок на появившиеся в печати материалы о декабристах характерен для декабристской мемуаристики, стремившейся к созданию точной и достоверной картины движения и объективной оценке его деятелей. Глинка, однако, избегает касаться вопроса об участии Рылеева в деятельности тайных обществ, затрагивая ее вскользь и явно преуменьшая его роль как вождя восстания. Ценность его замечаний — в раскрытии собственно литературного значения творчества Рылеева, в характеристике общественных настроений преддекабрьской поры.
ПРИМЕЧАНИЯ
Упоминаемый Глинкой сын Рылеева, Александр, скончался 6 сентября 1824 г. и был похоронен на Смоленском кладбище (см. эпитафию Рылеева «Земли минутный поселенец», 1824).
Из соображений конспирации Глинка во время следствия отрицал свою связь с членами Северного тайного общества, в состав которого формально не входил, но знал о его существовании и был хорошо осведомлен о намерениях его участников. Знал он и о готовящемся 14 декабря выступлении. Из этих же соображений Глинка подчеркивает в своих воспоминаниях о Рылееве литературный по преимуществу, а также семейно-бытовой характер своего общения с ним. Еще в феврале 1826 г. Глинка заявил Следственному комитету:
«Добрая Рылеева жена — мне кума; он сам был мне несколько одолжен и обходился со мною весьма уважительно. В исходе прошлого года отдал я одну из моих книг для печатания в типографию Главного штаба, а корректуру сей книги поручил писателю Сомову, который жил в одном доме с Рылеевым и бывал очень часто у него. Идя от себя в типографию или в город, я проходил (так по местному положению) ровно мимо окон Рылеева. Тут иногда маленькая дочь стучала в окно, иногда жена кланялась, и я заходил на минуту, часто и без Рылеева, который бывал в должности. В это же время печаталась "Полярная Звезда": у меня просили стихов - я заносил их; да притом ходил обедать в тот же дом, к г-ну Прокофьеву. Вот, сколько могу припомнить, все побуждения, по коим иногда заходил я в дом Американской компании.
Рылеев был болен сильною опухолью в горле и ни о чем не говорил со мною как только о разных предначертаниях его поэм, также о трагедии "Богдан Хмельницкий", которую начал писать, и намеревался объехать разные места Малороссии, где действовал сей гетман, чтоб дать историческую правдоподобность своему сочинению. Сии литературные намерения, требовавшие долгого досуга и времени, его болезнь и всегдашнее скромное со мной обхождение не давали мне возможности даже и подумать о чем-либо им замышляемом» (ЛН, т. 59, кн. 1, с. 216).
Слезами горькими, тоскою
Твоя погибель почтена.
О, верь, о, верь, что над тобою
Стон скорби слышала волна.
О, верь, что над тобой почило
Прощенье, мир, а не укор,
Что не страшна твоя могила,
И не постыден твой позор».